Предыдущий | Оглавление | Следующий

КВИНТ.– Закон этот, брат мой,– чтобы «сословие было без порока»,– превосходен, но положение, что сословие должно быть без порока, может быть слишком широко истолковано и требует разъяснения со стороны цензора[1].

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 143

(29) АТТИК.– Хотя сословие это и все на твоей стороне и с величайшей благодарностью вспоминает о твоем консульстве я, с твоего позволения, скажу: оно в состоянии доконать не только цензоров, но и всех судей[2].

МАРК.– Оставь это, Аттик! Ведь мы беседуем не о нынешнем сенате и не об этих людях, которые входят в его состав теперь, а о будущих – если найдутся желающие повиноваться этим законам. Ибо, так как закон велит, чтобы сенат был свободен от каких-либо пороков, то ни один человек, страдающий пороком, не должен вступать в это сословие. Но достигнуть этого трудно, разве только путем воспитания и обучения, о чем мы, пожалуй, еще поговорим, если будут повод и время.

(30) АТТИК.– Повод, разумеется, будет, так как порядок рассмотрения законов зависит от тебя. Что касается времени, то в твоем распоряжении весь день. А я, даже если ты пропустишь это, потребую от тебя рассмотрения вопроса о воспитании и обучении.

«Да служит оно для других сословий примером». Если мы будем верны этому положению, то мы сохраним все. Ведь если страсти и пороки первенствующих людей обыкновенно портят все государство, то их воздержностью оно очищается и исправляется. Великий муж и наш общий друг, Луций Лукулл[3], когда его попрекнули великолепием его тускульской усадьбы, говорят, сказал (и это сочли удачнейшим ответом), что у него двое соседей: выше – римский всадник, ниже – вольноотпущенник, и так как их усадьбы великолепны, то и ему следует позволить то же, что позволено им, принадлежащим к более низкому сословию. Но разве ты, Лукулл, не видишь, что ты сам вызвал у них такое стремление? Ведь им этого не позволили бы, если бы и ты так не поступил. (31) В самом деле, кто стал бы терпеть поведение этих людей, видя, что их усадьбы забиты статуями и картинами, одни из которых принадлежат государству, а другие даже взяты из храмов и священных мест?[4] Кто не постарался бы сломить их алчность, не будь те, кто должен был ее сломить, одержимы такой же страстью?

(XIV) И зло не только в том, что проступки совершают первенствующие люди (хотя это само по себе – большое зло), сколько в том, что у них находится очень много подражателей. Ибо, если обратиться к прошлому, то оказывается, что государство было таково, каковы были люди, занимавшие в нем наивысшее положение, и какое бы изменение ни произошло в среде первенствовавших, такое же последовало и в народе. (32) И это гораздо справедливее, чем мнение нашего Платона; ведь, по его словам, с изменением музыкальных напевов изменяется и государственное устройство[5]. Я же полагаю, что с изменением всего образа жизни людей знатных изменяются и нравы в государствах. Порочные первенствующие люди причиняют государству ущерб тем больший, что они не только воспринимают пороки сами, но и распространяют их в государстве. Мешают они не только тем, что развращаются сами, но и тем, что развращают других, и примером

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 144

своим они вредят больше, чем своими проступками. Впрочем, правило это, распространившееся на все сословие, можно также и ограничить: ведь немногие и даже совсем немногие, вознесенные почетом и славой, могут и развратить граждан, и исправить их нравы. Но на сегодня этого достаточно; это рассмотрено подробнее в упомянутых мною книгах[6]. Итак, перейдем к тому, что нам еще остается обсудить.

(XV, 33) Далее следует положение о голосовании, которое, по моему мнению, должно быть «известно оптиматам, а для народа должно быть свободным».

АТТИК.– На это я, клянусь Геркулесом, обратил внимание, но не понял достаточно хорошо, что хочет сказать этот закон, вернее, эти слова.

МАРК.– Скажу тебе это, Тит, и остановлюсь на трудном, подолгу ч часто разбиравшемся вопросе о том, как лучше подавать голоса при предоставлении полномочий магистрату, при вынесении приговора подсудимому, при принятии закона или предложения,– тайно или открыто.

КВИНТ.– Разве и это вызывает сомнения? Я, пожалуй, снова не соглашусь с тобой.

МАРК.– Этого не будет, Квинт! Ведь я придерживаюсь такого мнения, какого, как мне известно, всегда придерживался и ты,– что при голосовании самым лучшим было громогласное заявление[7]; но достижимо ли это, следует еще подумать.

(34) КВИНТ.– Но я все же скажу с твоего позволения, брат мой! Именно такая точка зрения и вводит неискушенных людей в глубокое заблуждение; весьма часто государству вредит, когда какую-нибудь меру называют правильной и справедливой, но заявляют, что провести ее, то есть оказать противодействие народу, невозможно. Ведь противодействие встречают прежде всего тогда, когда поступают сурово; затем, быть побежденным силой в правом деле лучше, чем уступить в дурном. Кто не понимает, что закон о голосовании подачей табличек уничтожил весь авторитет оптиматов? Народ, пока был свободен, никогда не нуждался в этом законе; но будучи угнетен владычеством и господством первенствовавших людей, он потребовал его издания. По этой причине по делам самых могущественных людей более суровые приговоры выносятся открытым голосованием, а не подачей табличек. Вот почему и надо было вырвать из рук могущественных людей этот непомерный произвол при голосовании по сомнительным делам, а не давать народу лазейку, благодаря которой – когда честные люди не знают, каково мнение каждого,– табличка скрывает злостное голосование. Поэтому среди честных людей никогда нельзя было найти ни человека, который согласился бы внести такое предложение, ни человека, который согласился бы его отстаивать.

(XVI, 35) Ведь существуют четыре закона о голосовании подачей табличек[8]. Первый из них касался предоставления магистратур. Это Габиниев

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 145

закон, внесенный человеком малоизвестным и подлым. Двумя годами позже был издан Кассиев закон о судебных приговорах народа, предложенный Луцием Кассием, человеком знатным, но – с позволения его ветви рода! – отвернувшимся от честных людей и, в расчете на благоволение народа, собиравшим всяческие пересуды. Третий – закон Карбона о принятии или не принятии законов, закон мятежного и бесчестного гражданина; ведь даже его возвращение на сторону честных людей не смогло оправдать его в их глазах[9]. (36) Открытое голосование, по-видимому, было оставлено для одного случая – для дел о государственной измене, и это исключение сделал сам Кассий. Но Гай Целий также и в этом суде ввел подачу табличек и потом всю жизнь сокрушался из-за того, что он, желая уничтожить Гая Попиллия[10], причинил вред государству. А дед наш, человек редкостной доблести, в течение всей своей жизни выступал в нашем муниципии против Марка Гратидия[11], на сестре которого, бабке нашей, он был женат. Гратидий предлагал закон о подаче табличек; ведь он, как говорится, «поднимая волны в ложке для жертвенных возлияний»; такие волны сын его Марий впоследствии вызвал в Эгейском море[12]. И деду нашему, когда дело было перенесено в сенат, консул Марк Скавр[13] сказал: «О, если бы ты, Марк Цицерон, при твоем мужестве и доблести, вершил вместе с нами важнейшими государственными, а не муниципальными делами!»

(37) Поэтому, так как мы теперь не рассматриваем законов римского народа, но либо требуем восстановления тех из них, которые были отняты у нас, либо составляем новые законы, то ты, по моему мнению, должен назвать нам не то, чего можно было бы добиться с нашим народом, но то, что наилучшее. Ведь в издании Кассиева закона повинен также и твой Сципион[14], по чьему замыслу он, говорят, и был предложен, а ты, если предложишь закон о подаче табличек, отвечать за него будешь сам. Ведь я не сторонник такого закона, как и наш Аттик, насколько можно судить по выражению его лица.

(XVII) АТТИК.– Мне лично никогда не нравилась ни одна мера в пользу народа, и я утверждаю, что наилучшее государственное устройство – то, которое было создано нашим собеседником в его консульство: когда у власти находятся наилучшие люди.

(38) МАРК.– А ведь вы, вижу я, и без таблички отвергли мой закон. Но я, хотя Сципион и достаточно сказал в свою пользу в тех книгах[15], предоставлю народу эту свободу – с тем, однако, чтобы влиянием обладали и его оказывали наилучшие люди. Ведь закон о голосовании, прочитанный мною, гласил: «Голосование да будет оптиматам известно, для плебса да будет оно свободным». Цель этого закона в том, чтобы отменить все законы, которые всячески оберегают тайну голосования, не позволяя никому ни взглянуть на табличку, ни спросить голосующего, ни заговорить с ним. Ведь даже Мариев закон требовал, чтобы помосты были узкими[16].

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 146

(39) Если все эти меры направлены против людей, склонных скупать голоса (как это и бывает в действительности), то я не порицаю их[17]; но если никакие законы все же не смогут уничтожить подкупа избирателей, то пусть народ сохраняет табличку, как бы защищающую его свободу, только бы ее показывали и добровольно предъявляли всем наилучшим и достойнейшим гражданам – с тем, чтобы свобода была именно в том, в чем народу дается власть – оказывать почет и доверие честным людям. Таким образом, теперь и происходит то, о тем ты, Квинт, только что упомянул,– подачей табличек осуждают меньшее число людей, чем их осуждали открытым голосованием, так как народ довольствуется уже тем, что обладает таким правом; с сохранением этого, в остальном воля народа – к услугам авторитетных и влиятельных людей. Итак (не стану говорить о голосах, недобросовестно приобретенных посредством подкупа), неужели ты не видишь, что – если только подкуп не пущен в ход – народ желает при голосовании знать мнение наилучших мужей? Поэтому наш закон и создает представление о свободе, сохраняет за лучшими людьми их авторитет, устраняет повод для соперничества... [Лакуна]

(XVIII, 40) Затем следует вопрос о людях, имеющих право обращаться с речью к народу или к сенату. Потом – важный и, по моему мнению, превосходный закон: «То, что обсуждается перед народом или перед «отцами», да обсуждается с умеренностью», то есть с самообладанием и спокойно[18]. Ведь говорящий оказывает большое влияние не только на намерения и волю, но, пожалуй, и на выражение лиц тех, перед кем он говорит. Если это происходит в сенате, то достигнуть этого не трудно; ведь от самого сенатора зависит не подчиниться мнению других людей, но хотеть, чтобы они следовали именно его предложению. На него распространяются три требования: присутствовать, так как вопрос приобретает значение, когда в сборе все сословие; говорить в свою очередь, то есть когда ему предложат; говорить умеренно, а не без конца. Ведь краткость при изложении своего мнения – большая заслуга не только сенатора, но и оратора, и никогда не следует держать слишком длинную речь (это бывает весьма часто при соискании должностей); только в том случае, когда сенат не собрался в полном составе и ни один магистрат не приходит на помощь, полезно говорить в течение всего дня[19], как и в том случае, когда вопрос столь важен, что от оратора требуется изобилие – либо с целью убеждения, либо с целью разъяснения. В обоих этих случаях бывает превосходен наш Катан[20].

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Цензоры, обязанные блюсти чистоту нравов (cura morum), могли исключить из сената лицо, опозорившееся в том или ином отношении. См. выше, § 7.

[2] Намек на подкупность сенаторов. В 50 г. цензоры Аппий Клавдий и Луций Кальпурний Писов исключили из сената многих сенаторов, в том числе и противников Помпея, руководствуясь политическими соображениями. Так же поступил и Цезарь во время своей диктатуры. См. Светоний, «Божественный Юлий», 43.

[3] Луций Лукулл Понтийский – консул 74 г., легат Суллы во время первой войны с Митридатом VI Евпатором (88–84). Во время второй войны с Митрида-том он вначале как проконсул командовал войсками, затем был заменен Помпеем (на основании Манилиева закона). См. Цищерон, речи: «В защиту Мурены», 33; «В защиту Сестия», 93; Плутарх, «Лукулл», 39.

[4] Ср. Цицерон, «Речи против Верреса», (II) IV; V, 184 слл.

[5] См. выше, кн. II, 39 сл.; «Письма к близким», I, 9, 12 (159); Платон, «Законы», III, 700:IV,7115

[6] По-видимому, в утраченной части диалога «О государстве».

[7] См. Цицерон, «II речь о земельном законе», 4.

[8] Плебейский трибун Квинт Габиний провел в 139 г. закон о тайном голосовании при выборах магистратов. В 137 г. трибун Луций Кассий Лонгин Равилла провел закон о тайном голосовании в центуриатских комициях при слушании дел о правоспособности римского гражданина (de capite), за исключением дел о государственной измене (Кассиев закон). Гай Папирий Карбон, трибун 131 г., предложил производить тайное голосование при принятии законов в комициях. В 107 г. трибун Гай Целий Калъд ввел тайное голосование при суде за государственную измену (Целиев закон). См. Цицерон, «Речь в защиту Сестия», 103; «Брут», 97, 106. Тайное голосование осуществлялось подачей таблички (навощенной дощечки). При выборах на ней писали имя кандидата. По поводу предложения в комициях писали UR (uti rogas – согласие) или A (antiquo – несогласие). В суде писали A (absolvo – оправдываю), или С (condemno – осуждаю), или NL (non liquet неясно).

[9] Гая Папирия Карбона считали виновным в смерти Сципиона Эмилиана, происшедшей в 129 г. при загадочных обстоятельствах. В 120 г., Карбон, будучи консулом, старался сблизиться с нобилитетом, способствуя оправданию Луция Опимия. См. Цицерон «О государстве», прим. 27 к кн. I; письма: «К брату Квинту», II, 3, 3 (102); «К близ ким», IX, 21, 3 (496)

[10] Гай Целий Кальд в 107 г. обвинил Гая Попиллия Лената, легата консула Луция Кассия, в государственной измене. Ленат, разбитый тигуринами в сражении, принял унизительные условия капитуляции. Он отправился в изгнание, не дожидаясь суда.

[11] Марк Гратидий– брат Гратидии, бабки Цицерона, трибун 105 г.

[12] Марк Марий Гратидиан – приемный сын брата Гая Мария, сторонник Цинны, в 82 г. был казнен Луцием Сергием Катилиной. См. Квинт Цицерон. «Краткое наставление по соисканию консульства», 10.

[13] Марк Эмилий Скавр – консул 108 и 105 гг., глава нобилитета. См. Цицерон, речи: «В защиту Гая Рабирия» (63 г.), 21, 26; «В защиту Мурены», 36; «Об ораторе», I, 214; «Брут», 112.

[14] Сципион Эмилиан. См. Цицерон, «О государстве», IV, 8.

[15] Эта часть диалога «О государстве» утрачена.

[16] Закон, проведенный в 119 г. Гаем Марием, тогда плебейским трибуном. Речь идет о помостах для голосования (pontes suffragiorum), по которым в трибутских комициях проходили избиратели, чтобы голосовать открыто – заявлением счетчику или, впоследствии, тайно – опуская табличку (прим. 93) в корзину. См. Цицерон, «Письма к Аттику», I, 4, 5 (20).

[17] См. Цицерон, речи: «В защиту Мурены», 67; «В защиту Планция», 44.

[18] Ср. Цицерон, «Об ораторе», II, 333.

[19] Способ обструкции в комициях и в сенате: так как с наступлением темноты собрание распускали, то оратор иногда говорил до захода солнца. См. Цицерон, «Речи против Верреса», (II) II, 96; «Письма к Аттику», IV, 2, 4 (91).

[20] Β 59 г. Марк Порций Катон, выступая против Цезаря, отказался покинуть ораторскую трибуну; его оттуда стащили силой. См. Плутарх, «Катон мл.», 45; Авл Геллий, IV, 10, 8.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.