Предыдущий | Оглавление | Следующий

(34) ...Из этого явствует, что, когда мудрец переносит такое большое и такое глубокое расположение на другого человека, наделенного такой же доблестью, то это приводит к тому, что он в этом человеке (кое-кому это может показаться невероятным, но это неизбежно) любит себя не больше, чем его: и в самом деле, в чем может быть различие, когда равно все? Но если здесь может появиться хотя бы малейшее различие, то тотчас же ис-

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 100

чезнет даже название «дружба», смысл которой в том, что она перестает существовать, как только один человек пожелает для себя преимуществ перед другим[1].

Все это предпосылается нашей дальнейшей беседе и обсуждению всего вопроса, чтобы легче было понять, что право проистекает из природы. Высказавшись вкратце по этому вопросу, я перейду к гражданскому праву, которое и дало повод ко всей нашей беседе.

КВИНТ.– Да, разумеется, только вкратце; ведь из того, что ты сказал, лично я (даже если Аттик другого мнения) заключаю, что право, несомненно, возникло из природы.

(XIII, 35) АТТИК.– Могу ли я быть другого мнения, когда уже доказано следующее: во-первых, мы снабжены и украшены как бы дарами богов; во-вторых, у людей существует лишь одно, равное для всех и общее правило жизни; наконец, все люди связаны, так сказать, природным чувством снисходительности и благожелательности друг к другу, а также и общностью права. Раз мы (и, по моему мнению, правильно) согласились с тем, что все это верно, то как можем мы теперь отделять от природы законы и права?

(36) МАРК.– Ты прав, и дело обстоит именно так. Но, по почину философов, правда, не древних, но тех, которые устроили как бы «мастерские мудрости»[2], то, что некогда обсуждалось в более общих формах, теперь рассматривается расчлененным[3]; ведь эти философы думают, что положение, которым мы теперь заняты, невозможно рассмотреть удовлетворительно, если они не обсудят отдельно именно того, что право проистекает из природы.

АТТИК.– Значит, и ты утратил свободу обсуждения, вернее, именно ты, рассматривая вопрос, не следуешь своему собственному мнению, а склоняешься перед чужим авторитетом?

(37) МАРК.– Не всегда, Тит! Но, к чему клонится наша беседа, ты уже видишь: цель всего нашего обсуждения – укрепление государств, улучшение нравов и благо народов. Поэтому я не склонен допускать, чтобы закладывались основы, недостаточно хорошо продуманные и недостаточно изученные; я надеюсь, что эти основы будут одобрены если и не всеми людьми (ведь это и не возможно), то все же теми, кто признает нужным добиваться всего того, что само по себе справедливо и честно, и либо считать благом вообще только то, что похвально само по себе, либо, во всяком случае, видеть великое благо только в том, что действительно возможно хвалить само по себе; (38) и я жду одобрения тому, что высказал, от всех философов – независимо от того, в Старой ли Академии остались они вместе со Спевсиппом, Ксенократом и Полемоном[4], или же, с ними по существу соглашаясь, но несколько отличаясь от них способом обучения, последовали учению Аристотеля и Феофраста[5], или же, в соответствии со взглядами

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 101

Зенона[6], не изменив содержания, переменили названия или даже последовали учению Аристона[7], трудному и суровому, но в настоящее время сломленному и отвергнутому, последовали с тем, чтобы, за исключением доблестей и пороков, ко всему остальному относиться с полным спокойствием. (39) Что же касается тех, кто к себе относится слишком снисходительно, является рабом своего тела и все то, чего ищет в жизни и от чего бежит, измеряет наслаждением и болью, то – даже если они и говорят правду (ведь нам нет нужды спорить по этому поводу)–мы предложим им высказываться в своих садиках[8], а от всякого участия в делах государства, которых они не знают даже частично и никогда не хотели знать, мы даже попросим их воздержаться на некоторое время. Новую же Академию, основанную Аркесилаем и Карнеадом и создающую путаницу во всех этих вопросах, мы будем умолять о молчании. Ведь если она нападет на эти положения, представляющиеся нам установленными и разработанными достаточно ясно, то она причинит очень сильные разрушения[9]. Ее я желаю умилостивить, не смею отстранять.

(XIV, 40) [Лакуна] ...Ведь мы очищены и без его окуриваний[10]. Что же касается преступлений перед людьми и нарушений долга перед богами, то никакого очищения быть не может. Поэтому за них люди несут наказание не по суду (в древности нигде не выносили приговоров, ныне во многих местах их не бывает, а там, где их все же выносят, они весьма часто не справедливы); нет, преступников тревожат и преследуют фурии – и не пылающими факелами, как это бывает в трагедиях, а угрызениями совести и мучительным сознанием зла, содеянного ими[11]. И если удержать человека от беззакония должна была бы кара, а не природа, то какая тревога могла бы терзать нечестивцев, переставших страшиться казни? Ведь ни один из них все же никогда не был столь дерзок, чтобы либо не постараться отрицать совершенное им преступление, либо не придумать какого-нибудь объяснения своего гнева и не искать оправдания для своего преступления в том или ином естественном праве. И если на естественные права осмеливаются ссылаться нечестивцы, то с каким же рвением их будут соблюдать честные люди! Но если от беззаконной и преступной жизни людей отвращает только кара, страх перед казнью, а не сама омерзительность такой жизни, то беззаконников нет и бесчестных людей следует считать скорее неосторожными[12]. (41) А мы, если нас побуждает быть честными мужами не стремление к доблести, а та или иная польза и выгода, хитры, а не честны. Ибо как поступит в потемках человек, который боится только свидетелей и судьи? Как поступит он, встретившись в пустынном месте со слабым и одиноким человеком, у которого он может отнять много золота? Наш справедливый от природы и честный муж даже заговорит с ним, поможет ему, выведет его на дорогу. А тот, кто ничего не делает для ближнего и все измеряет своей собственной выгодой? Вы, думается мне, уже

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 102

знаете, как он поступит[13]. Если же он станет отрицать, что он намерен лишить путника жизни и отнять у него его золото, то он всегда будет отрицать это не потому, что считает такое деяние позорным с точки зрения закона природы; он будет отрицать его только из опасения, что это станет известным, то есть навлечет на него беду. О, достойное соображение, от которого должны покраснеть, не говорю уже – образованные люди, нет, даже невежды!

(XV, 42) Но вот что нелепее всего: думать, что все, значащееся в установлениях и законах народов, справедливо. И даже если некоторые законы изданы тираннами?[14] Если бы Тридцать афинских правителей пожелали навязать свои законы всем и если бы все афиняне радовались законам тираннов, то разве это было бы основанием для того, чтобы законы эти были признаны справедливыми? Я полагаю,– ничуть не более справедливыми, чем закон, проведенный нашим интеррексом и давший диктатору право казнить, по своему усмотрению, любого гражданина, назвав его по имени, даже без слушания дела в суде[15]. Ибо существует лишь одно право, связывающее человеческое общество и установленное одним законом. Закон этот есть подлинное основание для того, чтобы приказывать и запрещать. Кто закона этого не знает, тот – человек несправедливый, независимо от того, писаный ли это закон или неписаный. Но если справедливость заключается в повиновении писаным законам и установлениям народов, и если, как утверждают все те же философы, следует все измерять выгодой, то этими законами пренебрежет и их, если сможет, нарушит всякий, кто сочтет, что это будет ему выгодно. Это учение приводит к тому, что, если справедливость не проистекает из природы, то ее вообще не существует, а та, которая устанавливается в расчете на выгоду, уничтожается из соображений выгоды для других.

(43) Более того, если право не будет корениться в природе, то все доблести уничтожатся. И в самом деле, где смогут существовать благородство, любовь к отечеству, чувство долга, желание служить ближнему или проявить свою благодарность ему? Ведь все это рождается оттого, что мы, по природе своей, склонны любить людей, а это и есть основа права. И будут уничтожены не только благожелательность к людям, но и священнодействия и обязанности по отношению к богам, а все это, полагаю я, следует сохранять не из чувства страха, а ввиду наличия тесной связи между человеком и божеством.

(XVI) Если бы права устанавливались повелениями народов, решениями первенствующих людей, приговорами судей, то существовало бы право разбойничать, право прелюбодействовать, право предъявлять подложные завещания,– если бы права эти могли получать одобрение голосованием или решением толпы[16].

(44) Но если мнения и постановления глупцов столь могущественны,

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 103

что их голосование может нарушить порядок в природе, то почему же они не определят, что дурное и пагубное должно считаться благим и спасительным? Или, раз закон может создать право из бесправия, то почему этот же закон не может создать блага из зла? Однако, что касается нас, то мы можем отличить благой закон от дурного только на основании мерила, данного природой. Руководствуясь природой, отличают не только право от бесправия, но и вообще все честное от всего позорного. Ибо с тех пор, как обыкновенная способность воспринимать ознакомила нас с предметами и запечатлела их в нашем уме, честное относят к доблести, к порокам – позорное.

(45) Думать, что все основано на мнении, а не на природе, свойственно безумцу. Ведь так называемая «доблесть» (мы при этом злоупотребляем названием) дерева или коня основана не на мнении, а на природе. А если это так, то также и честное, и позорное следует различать на основании природы. Ведь если бы доблесть, взятая в целом, основывалась на мнении, то на нем же основывались бы также и ее части. Но кто признает человека умным и, я сказал бы, глубокомысленным не по его поведению, а на основании какого-либо постороннего обстоятельства? Ведь доблесть есть совершенное проявление [какого-то доброго начала,] несомненно, существующего в природе; следовательно, и всякое добро – точно так же.

(XVII) Ибо, как истинное и ложное, как последовательное и противоречивое оцениваются по их существу, а не на основании посторонних соображений, так постоянный и неизменный образ жизни, являющийся доблестью, и непостоянство, являющееся пороком, будут определены на основании их природы. Не следует ли нам оценивать прирожденные качества по такому же правилу? (46) Или врожденные качества будут оцениваться на основании природы, а доблести и пороки, возникающие из врожденных качеств, будут расцениваться иначе? А если они не будут расцениваться иначе, то не придется ли нам непременно относить и честное, и позорное к природе? Если то, что заслуживает похвалы, есть добро, то в нем самом непременно должно и заключаться нечто такое, за что это хвалят; ибо добро само по себе существует не благодаря мнениям, а от природы. Ведь если бы было не так, то мы были бы счастливы также и благодаря чужому мнению, а можно ли назвать что-либо более нелепое? Итак, раз и добро, и зло расцениваются на основании их природы и являются началами природы, то и честное, и позорное должны расцениваться по такому же правилу и их следует относить к природе.

(47) Но нас смущает разнообразие мнений и разногласия между людьми, и так как этого несоответствия нет в том, что нам дают наши чувства, то мы и считаем последние надежными от природы[17]; то, что одному человеку кажется одним, а другому другим, причем одним и тем же людям оно никогда не кажется одинаковым, мы называем мнимым. Но это далеко не

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 104

так. Ибо наших ощущений не извращают ни родители, ни кормилица, ни учитель, ни поэт, ни сцена; их не может изменить и общее мнение толпы. Напротив, для нашего ума устраиваются всяческие засады либо теми людьми, которых я только что перечислил и которые, получив нас в свои руки нежными и нетронутыми, воздействуют на нас и гнут нас, как им угодно,– хотя бы тем началом, что глубоко укоренилось в каждом чувстве: наслаждением, подобием добра, но при этом матерью всех зол. Поддавшись его очарованию, мы уже не различаем в достаточной степени того, что есть добро от природы, так как оно лишено этой соблазнительной сладости.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Ср. Цицерон, «О пределах добра и зла», I, 70.

[2] Имеются в виду стоики, последовательно рассматривающие философские вопросы; древние философы – сократили, академики и перипатетики.

[3] Намек на строгую диалектику более новых школ (перипатетики и стоики) в противоположность более общему методу рассмотрения, характерному для Платона.

[4] После смерти Платона Старую Академию возглавил Спевсипп. Его сменил Ксено-крат (33θ–314), а затем Полемон (314–269). Средняя Академия была основана Арке-силаем (315–241), Новая Академия – Карнеадом (213–129). Школа была названа по имени владельца усадьбы, Академа, в саду у которого Платон собирал своих слушателей.

[5] Цицерон объединяет со школой Платона также и Аристотеля (3-84–322), ученика последнего, и Феофраста (372–287), сменившего Аристотеля. Феофраст был главой школы перипатетиков; он занимался этикой и естествознанием, главным образом ботаникой. Школа Аристотеля открылась в Ликее в 335 г.

[6] Зенон (334–262 гг).– основоположник стоицизма. Вел занятия в Афинах в портике, известном под названием бтоа ποικίλη; отсюда название школы.

[7] Аристон Хиосский (около 275 г.) – был учеником Зенона и развил этическую сторону его учения.

[8] Имеются в виду эпикурейцы с их политическим абсентеизмом. Ср. Цицерон, «О государстве», I, 1 и 8. Эпикур вел занятия в саду. В 173 г. эпикурейцы Алкей и Филнск были изгнаны из Рима.

[9] Ср. Цицерон, «О государстве», кн. III.

[10] Ср. Цицерон, «О государстве», III, 19. Возможно, намек на очистительные обряды пифагорейцев. Римляне применяли окуривания серой с целью очищения оскверненного предмета или человека. См. Цицерон, «Речь в защиту Клуенция», 193; Катон, «Земледелие», 141; Проперций, Элегии, V, 8, 81.

[11] По греческой мифологии, эринии (у римлян фурии) Алекто, Тисифона и Мегера изображались в виде змееволосых женщин с зажженными факелами в руках. Ср. Эсхин, «Речь против Тимарха», 190 сл.; Цицерон, речи: «В защиту Секста Росция», 24; «Против Писона», 20.

[12] Ср. Цицерон, «О государстве», III, 21 (из Лактанция).

[13] Имеется в виду Квинт Муций Сцевола «Понтифик», консул 95 г., под чьим руководством Марк и Квинт Цицероны изучали право. См. II, 47.

[14] См. Цицерон, «Речь в защиту Мурены», 23 слл.; «Об ораторе», I, 236.

[15] Имеются в виду городские сервитуты. Сервитутом называлось право частичного пользования чужим имуществом, создававшее выгоды для определенного лица и налагавшее обязательства на владельца этого имущества. В данном случае имеется в виду отведение дождевой воды от участка соседа (или же отведение дождевой воды на участок соседа) и использование общей стены двух смежных городских владений. См. II, 47; «Речь в защиту Мурены», 22; «Оратор», 72.

[16] Стипуляция – устная торжественная форма обязательства, касавшегося имущества; она содержала вопрос заимодавца и ответ должника. Торжественная формула произносилась и при иске (legis actio). См. «О государстве», прим. 104 к кн. II; «Речь в защиту Мурены», 25 слл.

[17] Ср. Лукреций, IV, 478 сл.; Цицерон, «О пределах добра и зла», I, 22.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.