Предыдущий | Оглавление | Следующий

(XXXIII, 50) ... [Лакуна] ... А остальные государства, по их мнению, не следует называть теми именами, какими они сами желают называться. И в самом деле, почему мне называть царем – по имени Юпитера Всеблагого – человека, жаждущего владычества и исключительного империя и властвующего над народом, угнетаемым им, а не называть его тиранном?[1] Ведь и тиранн может быть милосерден в такой же мере, в какой царь нестерпим, так что для народов имеет значение лишь одно: у милостивого ли властителя они в рабстве или у сурового; но совсем не быть в рабстве они не могут. Каким же образом прославленному Лакедемону в те времена, когда его государственное устройство считалось образцовым, удавалось обладать хорошими и справедливыми царями, если приходилось иметь царем всякого, кто только происходил из царского рода?[2] Далее, кто стал бы терпеть оптиматов, которые присвоили себе это наименование не с согласия народа, а в своих собственных собраниях? В самом деле, на каком основании человека признают «наилучшим»?[3] Ввиду его образования, интереса к наукам, стремлений ... [Лакуна]

(XXXIV, 51) Если [государство] будет руководиться случайностью, оно погибнет так же скоро, как погибнет корабль, если у кормила встанет рулевой, назначенный по жребию из числа едущих[4]. Поэтому, если свободный народ выберет людей, чтобы вверить им себя,– а выберет он, если только

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 25

заботится о своем благе, только наилучших людей,– то благо государства, несомненно, будет вручено мудрости наилучших людей[5] – тем более, что сама природа устроила так, что не только люди, превосходящие других своей доблестью и мужеством, должны главенствовать над более слабыми, но и эти последние охотно повинуются первым.

Но это наилучшее государственное устройство, по их словам, было ниспровергнуто вследствие появления превратных понятий у людей, которые, не зная доблести (ведь она– удел немногих, и лишь немногие видят и оценивают ее), полагают, что богатые и состоятельные люди, а также и люди знатного происхождения – наилучшие. Когда, вследствие этого заблуждения черни, государством начинают править богатства немногих[6], а не доблести, то эти первенствующие люди держатся мертвой хваткой за это наименование – оптиматов, но в действительности не заслуживают его. Ибо богатство, знатность, влияние – при отсутствии мудрости и умения жить и повелевать другими людьми – приводят только к бесчестию и высокомерной гордости, и нет более уродливой формы правления, чем та, при которой богатейшие люди считаются наилучшими. (52) А что может быть прекраснее положения, когда государством правит доблесть; когда тот, кто повелевает другими, сам не находится в рабстве ни у одной из страстей[7], когда он проникся всем тем, к чему приучает и зовет граждан, и не навязывает народу законов, каким не станет подчиняться сам, но свою собственную жизнь представляет своим согражданам как закон? И если бы такой человек один мог в достаточной степени достигнуть всего, то не было бы надобности в большом числе правителей; конечно, если бы все сообща были в состоянии видеть наилучшее и быть согласными насчет него, то никто не стремился бы иметь выборных правителей. Но именно трудность принятия решений и привела к переходу власти от царя к большому числу людей, а заблуждения и безрассудство народа – к ее переходу от толпы к немногим. Именно при таких условиях, между слабостью сил одного человека и безрассудством многих, оптиматы и заняли среднее положение, являющееся самой умеренной формой правления. Когда они управляют государством, то, естественно, народы благоденствуют, будучи свободны от всяких забот и раздумий и поручив попечение о своем покое другим, которые должны о нем заботиться и не давать народу повода думать, что первенствующие равнодушны к его интересам. (53) Ибо равноправие, к которому так привязаны свободные народы, не может соблюдаться (ведь народы, хотя они и свободны и на них нет пут, облекают многими полномочиями большей частью многих людей, и в их среде происходит значительный отбор, касающийся и самих людей, и их общественного положения), и это так называемое равенство в высшей степени несправедливо[8]. И действительно, когда людям, занимающим высшее, и людям, занимающим низшее положение,– а они неминуемо бывают среди каждого народа – оказывается одинаковый почет,

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 26

то само равенство в высшей степени несправедливо; в государствах, управляемых наилучшими людьми, этого произойти не может. Приблизительно вот это, Лелий, и кое-что в таком же роде обыкновенно и приводят в доказательство люди, особенно превозносящие этот вид государственного устройства.

(XXXV, 54) ЛЕЛИЙ.– А ты, Сципион? Какой из упомянутых тобою трех видов государственного устройства ты одобряешь больше всего?

СЦИПИОН.– Ты с полным основанием спрашиваешь, какой из видов государственного устройства наиболее одобряю я; ведь ни одного ив них самого по себе, взятого в отдельности, я не одобряю и предпочитаю каждому из них то, что как бы сплавлено из них всех, взятых вместе. Но если бы понадобилось выбрать какой-нибудь один строй в чистом виде, то я одобрил бы царскую власть [и поставил бы ее на первое место.] [Если говорить о видах власти,] названных здесь, то имя царя напоминает мне как бы имя отца, заботящегося о согражданах, как о своих детях, и охраняющего их тщательнее, чем ... [Лакуна] ... вас поддерживает заботливость одного наилучшего и выдающегося мужа. (55) Но вот встают оптиматы, чтобы заявить, что они делают это же самое лучше, и сказать, что мудрости будет во многих больше, чем в одном, а справедливость и честность та же. А народ, оглушая вас, кричит, ч го он не согласен повиноваться ни одному, ни немногим, что даже для зверей нет ничего сладостнее свободы, и что ее лишены все те, кто находится в рабстве, независимо от того, чьи они рабы – царя или оптиматов.Так благоволением своим нас привлекают к себе цари, мудростью – оптиматы, свободой – народы, так что при сравнении трудно выбрать, чего можно желать больше всего.

ЛЕЛИ И.– Разумеется; но, если ты не доведешь своего рассмотрения до конца, нам едва ли удастся разобраться во всем остальном.

(XXXVI, 56) СЦИПИОН.– Итак, уподобимся Арату, который, приступая к рассуждению о важных предметах, считал нужным начинать с Юпитера[9].

ЛЕЛИЙ.– Почему с Юпитера? Лучше сказать, какое сходство со стихами Арата имеет наша беседа?

СЦИПИОН.– Лишь такое, что мы с полным основанием можем начать свою речь с того, кого одного и все ученые, и все неученые люди единогласно признают царем всех богов и людей.

Почему? – спросил Лелий.

СЦИПИОН.– По какой же иной причине, как не потому, что это очевидно? Если первенствующие в государствах люди ради житейской пользы заставили всех верить, что на небе есть единственный царь, наклонением головы сотрясающий весь Олимп, как говорит Гомер[10], и считать его царем и отцом всех, то существуют авторитетные и многочисленные (если только под многочисленными можно разуметь всех) свидетели тому, что народы

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 27

согласились (очевидно, на основании решений первенствующих людей) в том, что лучше царя не бывает никого, так как, по их мнению, всеми богами правит воля одного. Если же это, как нас учили, основано на заблуждении неискушенных людей и похоже на сказания, то послушаем всеобщих, так сказать, учителей образованных людей; ведь они как бы воочию видели то, что мы с трудом познаем, когда об этом слышим.

Кто же они?–спросил Лелий.

СЦИПИОН.– Те, которые, изучая всю природу, поняли, что всем этим миром правит разум. ... [Лакуна]

(57) [Платон] стоит за монархию, говоря, что существует единый бог, создавший и по своему изумительному замыслу упорядочивший мир. Аристотель, ученик Платона, признает существование единого разума, правящего миром. Антиофен говорит о существовании единого божества – природы, правящей всем миром. Много времени заняло бы рассмотрение всего того, что в прошлом высказали о высшем божестве Фалес, или Пифагор, или Анаксимен, а впоследствии стоики Клеанф, Хрисипп и Зенон, а из наших – Сенека, последователь стоиков, и сам Туллий; ведь все они пытались определить, что собой представляет бог, и утверждали, что он один правит миром и что он не подчиняется природе, так как вся природа создана им самим (Лактанций, Эпитома, 4, 1–V).

(XXXVII, 58) СЦИПИОН.–...Но если хочешь, Лелий, я назову тебе свидетелей, не особенно древних и отнюдь не варваров[11].

ЛЕЛИЙ.– Именно этого я и хочу.

СЦИПИОН.– Итак, знаешь ли ты, что с тех пор, как наш город существует без царей, прошло уже около четырехсот лет?

ЛЕЛИЙ.– Да, менее четырехсот лет[12].

СЦИПИОН.– И что же? Разве эти четыреста лет существования города и гражданской общины – очень долгий срок?

ЛЕЛИЙ.– Нет, это едва возраст юности.

СЦИПИОН.– Итак, четыреста лет назад в Риме был царь?

ЛЕЛИЙ.– Да, и притом гордый[13].

СЦИПИОН.–А до него?

ЛЕЛИЙ.– Справедливейший, а ранее длинный ряд царей вплоть до Ромула, который был царем за шестьсот лет до нашего времени.

СЦИПИОН.– Следовательно, даже и он жил не очень давно?

ЛЕЛИЙ.– Совсем нет; в это время Греция уже начала стариться.

СЦИПИОН.– Скажи, разве Ромул был царем варваров?

ЛЕЛИЙ.– Если, как утверждают греки, все люди – либо греки, либо варвары, то он, пожалуй, был царем варваров; если же такое имя следует давать на основании нравов, а не на основании языка, то я не думаю, чтобы греки были варварами в меньшей степени, чем римляне.

СЦИПИОН.– Но мы, имея в виду предмет своей беседы, спрашиваем не о племени; о прирожденном уме спрашиваем мы. В самом деле, если

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 28

люди разумные и притом отнюдь не в древние времена пожелали иметь царей, то я располагаю свидетелями, не очень древними, не лишенными образования и не дикими.

(XXXVIII, 59) ЛЕЛИЙ.– Я вижу, что у тебя, Сципион, довольно много свидетельских показаний, но на меня, как на хорошего судью, доказательства действуют больше, чем свидетели.

СЦИПИОН.– В таком случае, Лелий, ты сам воспользуйся доказательствами, которые тебе дают твои чувства.

ЛЕЛИИ.– Какие чувства?

СЦИПИОН.– Когда тебе, быть может, показалось, что ты на кого-нибудь разгневан.

ЛЕЛИЙ.– Да, это бывало чаще, чем я хотел бы.

СЦИПИОН.– Что же, тогда, когда ты в гневе, ты позволяешь этому гневу господствовать над твоей душой?

Нет, клянусь Геркулесом,– сказал Лелий,– но я подражаю знаменитому Архиту Гарентокому, который, приехал в свою усадьбу и найдя, что там все сделано не так, как он велел, сказал управителю: «О несчастный, да я засек бы тебя до смерти, не будь я в гневе»[14].

(60) Превосходно,– сказал Сципион,– итак, Архит, очевидно, по справедливости считал гнев, так сказать, мятежом души, так как он не согласуется с разумом, и хотел успокоить этот гнев мудростью. Прибавь сюда алчность, прибавь жажду власти и славы, прибавь страсти – и ты поймешь, что, если в душах людей будет царский империй, то это будет господство одного начала, то есть мудрости (ведь это лучшая часть души), но что, при господстве мудрости, нет места ни для страстей, ни для гнева, ни для необдуманных поступков.

ЛЕЛИЙ.– Да, это так.

СЦИПИОН.– Значит, ты согласен с тем, чтобы человеческий ум был в таком состоянии?

ЛЕЛИЙ.– Вполне согласен.

СЦИПИОН.– Значит, ты не был бы доволен, если бы, после того, как мудрость была бы изгнана, страсти (а им нет числа) или припадки гнева держали в своей власти все?

ЛЕЛИ И.– Да, по моему мнению, это было бы величайшим несчастьем и для такой души, и для человека с такой душой.

СЦИПИОН.– Итак, согласен ты, чтобы все части нашей души находились под царской властью и управлялись мудростью?

ЛЕЛИЙ.– Да, я согласен на это.

СЦИПИОН.– В таком случае, почему ты не знаешь, какое мнение тебе следует высказать о государстве? Ведь если вершить делами в нем будет поручено нескольким лицам, то, как сразу можно понять, оно не будет управляться империей, который, если он не един, невозможен вообще.

Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 29

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Царем (rex) называли Юпитера; см. ниже, § 56.– Тираннией называлась сложившаяся в VIIV вв. форма правления в греческом полисе, возникавшая после захвата власти лицом, часто принадлежавшем к знати, но опиравшимся на народ и действовавшим от его имени. При некоторых тираннах полисы достигли расцвета. Впоследствии тиранния стала предметом ненависти народных масс. Цицерон в большинстве случаев придает понятию «тиранн» отрицательное значение. См. «Об обязанностях», III, 19, 32, 82; письма: «К Аттику», XIV, 14, 4 (720); «К близким», XII, 1, 2 (724); Вергилий, «Энеида», IV, 320.

[2] В Спарте царская власть была наследственной, в Риме, согласно традиции,– выборной.

[3] Optimus. Частая у Цицерона игра слов; optiraus (наилучший, «честнейший») – оптимат.

[4] «Случайность»–избрание правителей по жребию (Афины). Частое у древних сравнение государства с кораблем. См. выше, прим. 13.

[5] Ср. Цицерон, «Речь в защиту Сестия», 96 слл.

[6] Имеется в виду подкуп избирателей.

[7] Ср. Цицерон, «О законах», III, 28 слл.

[8] Ср. Цицерон, «Об обязанностях», I, 50; II, 78. «Почет» (см. ниже)–избрание в консулы.

[9] Об Арате см. прим. 63. Обращаться к Зевсу, начиная речь,– античная традиция. Ср. Цицерон, «О законах», II, 7; Вергилий, «Сельские поэмы», III, 60; Феокрит, «Идиллии», XVII, 1.

[10] Ср. Цицерон, «О природе богов», II, 4; Гомер, «Илиада», I, 527 сл.; Вергилий, «Энеида», IX, 105;Х. 2, 115.

[11] Варварами греки называли всех не греков, а римляне – всех не греков и не римлян.

[12] Согласно традиции, цари были изгнаны из Рима в 509 г.; диалог отнесен к 129 г.

[13] Царь Тарквиний Гордый.

[14] Ср. Цицерон, «Тускуланские беседы», IV, 78. Об Архите см. выше, § 16.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.