Предыдущий | Оглавление | Следующий

(V, 9) Далее, к тем отговоркам, к каким эти люди прибегают для оправдания, дабы им еще легче было полностью наслаждаться досугом, конечно, менее всего следует прислушиваться, раз, по их словам, к государственной деятельности большей частью стремятся люди, совершенно недостойные честного дела, люди, равняться с которыми унизительно, а сражаться, особенно когда толпа возбуждена, опасно и чревато несчастьем. Поэтому, по их мнению, мудрому человеку не следует принимать бразды правления, раз он не в силах сдерживать безумные и неукротимые стремления черни, а свободному, борясь не на жизнь, а на смерть с подлыми и свирепыми противниками, не за чем подвергаться ударам оскорблений или ожидать несправедливостей, нестерпимых для мудрого; как будто у людей честных, храбрых и наделенных большим мужеством, может быть какое-нибудь основание посвятить себя государственной деятельности, которое было бы более справедливым, чем желание не покоряться бесчестным людям и не позволять им раздирать государство на части[1], [чтобы не оказаться в таком положении,] когда они сами уже не будут в силах ему помочь, даже если и захотят.

(VI, 10) Но кто может одобрить этот отказ от деятельности? Ведь, по их словам, мудрый не станет принимать никакого участия в делах государства, если только обстоятельства и необходимость не заставят его[2]. Словно кто-нибудь может столкнуться с большей необходимостью, чем та, с какой столкнулся я![3] Что смог бы я тогда сделать, не будь я в то время консулом? Но как мог бы я быть консулом, если бы с отроческих лет не держался в жизни того пути, идя по которому, я, происшедший из всаднического сословия, достиг высшей почетной должности?[4] Следовательно, хотя государству и грозят опасности, возможность прийти ему на помощь не появляется вдруг или по нашему желанию, если не занимаешь такого положения, что так поступить ты вправе. (11) Но в высказываниях ученых людей мне обычно кажется наиболее странным то, что они, когда море спокойно, держать кормило отказываются, так как не обучались этому и никогда не старались овладеть таким умением, но что они ж« объявляют о своем намерении встать у кормила, когда на море разыграется сильнейшая буря. Ведь они склонны открыто говорить и даже превозносить себя за то, что никогда не обучались ни устроению, ни защите государства, не обучают этому других и полагают, что знание всего этого следует предоставить не людям ученым и мудрым, а искушенным в этом деле. Как, в таком случае, возможно обещать государству свое содействие только тогда, когда тебя к этому принудит необходимость, раз ты – что было бы гораздо проще – управлять

Цицерон. Диалоги.  О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 11

государством при отсутствии необходимости не умеешь? И право, если бы и было верно, что мудрый не склонен добровольно снисходить до занятий делами государства, но в том случае, когда обстоятельства заставят его сделать это, в конце концов все же не отказывается от этих обязанностей, то я все-таки полагал бы, что пренебрегать познаниями в государственных делах мудрому человеку отнюдь не следует, так как он должен овладеть всем тем, что ему, пожалуй, рано или поздно еще придется применять.

(VII, 12) Я изложил все это весьма обстоятельно по той причине, что решил выступить в этих книгах с рассуждением о государстве. Чтобы оно не оказалось бесполезным, я прежде всего должен был устранить сомнения насчет того, следует ли вообще заниматься государственной деятельностью. Но все же, раз существуют люди, которые считаются с авторитетом философов, то пусть они на короткое время возьмут на себя труд послушать тех, чьи авторитет и слава в глазах ученейших людей величайшие. Хотя некоторые из этих последних сами государственными делами не ведали, я лично – так как они рассмотрели много вопросов и много писали о государстве – все же думаю, что они выполнили некое обязательство перед государством. И право, тех семерых, кого греки назвали мудрецами[5], я, можно сказать, воочию вижу в самой гуще государственных дел. Ведь ни в одном деле доблесть человека не приближается к могуществу богов более, чем это происходит при основании новых государств и при сохранении уже основанных.

(VIII, 13) Поэтому, так как мне посчастливилось, ведя дела государства, достигнуть некоторых успехов, достойных того, чтобы о них помнили, а развивая положения о гражданственности, приобрести некоторую подготовку благодаря не только своей деятельности, но и своему стремлению учиться самому и обучать других, ... [Лакуна] [то задачу, взятую мною на себя, я нахожу для себя посильной.] ... авторитеты, между тем как из моих предшественников одни были весьма изощрены в рассуждениях, но их деяния нам не известны, а другие за свою деятельность снискали одобрение, но в изложении своих взглядов были неискусны. Мне же предстоит не установить свои собственные, новые, мною самим придуманные положения, а по памяти привести беседу между прославленными мудрейшими мужами нашего государства, принадлежавшими к одному поколению. О этой беседе мне и тебе[6] в наши юные годы сообщил Публий Рутилий Руф, когда мы провели вместе с ним в Смирне несколько дней, причем он, по моему мнению, не пропустил ничего такого, что имело большое значение для этого вопроса в целом.

(IX, 14) Когда, в консульство Тудитана и Аквилия, знаменитый Публий Африканский, сын Павла, проводил дни Латинских празднеств[7] в своей загородной усадьбе, а его ближайшие друзья обещали ему часто навещать его в эти дни, во время самих празднеств к нему рано утром первым явился Квинт Туберон, сын его сестры. С радостью увидев его. Сципион

Цицерон. Диалоги.  О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 12

ласково сказал: «Что же ты, Туберон, так рано?[8] Ведь эти празднества, пожалуй, дали тебе полную возможность предаться своим литературным занятиям».

ТУБЕРОН.– Книги мои в моем распоряжении в любое время; ведь они никогда не бывают заняты; но застать тебя на досуге – дело непростое, тем более при нынешних волнениях в государстве[9].

СЦИПИОН.– Но ты все-таки меня застал, однако, клянусь Геркулесом, на досуге скорее от дел, чем от размышлений.

ТУБЕРОН.– Все же тебе следует отдохнуть также и помыслами. Ведь мы – а нас много – готовы (если только это тебе приятно) воспользоваться вместе с тобой этим досугом, как мы и намеревались.

СЦИПИОН.– Я, конечно, буду рад, что мы, наконец, сможем вспомнить кое-что из философских учений.

(X, 15) ТУБЕРОН.– И вот, так как ты как бы приглашаешь меня и подаешь мне надежду на твое участие, то не согласишься ли ты, Публий Африканский, чтобы мы, пока соберутся остальные, сперва поговорили о втором солнце[10], о котором было доложено в сенате? Ведь нашлось немало и притом далеко не легковерных людей, которые, по их словам, видели два солнца, так что следует не столько отказывать им в доверии, сколько искать объяснения этому явлению.

СЦИПИОН.– Как я сожалею о том, что среди нас нет нашего Панэтия![11] Ведь он склонен тщательнейшим образом изучать, помимо других вопросов, также и эти небесные явления. Но я (тебе, Туберон, я скажу откровенно, что думаю) во всем этом вопросе не вполне согласен с этим нашим другом, который утверждает, что все то, свойства чего мы можем только предполагать на основании догадок, он воочию видит и чуть ли не трогает рукой. Тем большую мудрость склонен я признавать за Сократом, так как он отказался от всякого стремления постигнуть все это и заявил, что вопросы о явлениях природы либо не доступны человеческому разуму, либо не имеют отношения к жизни людей[12].

(16) ТУБЕРОН.– Не понимаю, Публий Африканский, почему нам сообщают, что Сократ вообще отказался рассуждать об этом и был склонен рассматривать вопросы только о жизни и нравах людей. Можем ли мы сослаться на более авторитетное свидетельство о «ем, чем свидетельство Платона? Ведь в книгах Платона, во многих местах, Сократ, рассуждая о нравах и добродетелях и даже о государстве, все же старается связать с этими вопросами числа, геометрию и гармонию, следуя Пифагору[13].

СЦИПИОН.– То, что ты говоришь,– правильно, но ты, Туберон, думается мне, слыхал, что после смерти Сократа Платон, для приобретения знаний, поспешил сперва в Египет, а затем в Италию и Сицилию, чтобы тщательно изучить открытия Пифагора, что он много общался с Архитом Тарентским и с Тимеем Локрийским[14], раздобыл записи Филолая и, так

Цицерон. Диалоги.  О государстве. О законах. – М., Наука. 1966. – С. 13

как в те времена слава Пифагора была велика в этой стране, общался с его учениками и посвятил себя этим занятиям. Поэтому, так как он глубоко почитал Сократа и был готов приписать ему все, он и сочетал в себе обаяние и тонкость рассуждений Сократа со свойственной Пифагору темнотой и его хорошо известной глубиной в большинстве областей знания.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Ср. Платон, «Государство», I, 347 С.

[2] Ср. Лукреций, «О природе вещей», V, 1117 слл.

[3] Имеется в виду борьба с движением Катилины.

[4] Ср. Цицерон, «II речь о земельном законе», 1 сл.; «Письма к Аттику», II, 3, 4 (29).

[5] Фалес Милетский, Солон Афинский, Биант Приенский, Питтак Митиленский, Клеобул Линдский, Периандр Коринфский, Хилон Спартанский. См. Цицерон, «Об ораторе», III, 137.

[6] Обращение к брату Квинту, вместе с которым Цицерон ездил в 79–77 гг. в Грецию. По-видимому, диалог был обращен к Квинту Цицерону.

[7] Гай Семпроний Тудитан и Маний Аквилий были консулами в 129 г. Латинские празднества ежегодно справлялись на Альбанской горе в честь Юпитера Лациара, покровителя Латинского союза, вначале под главенством Альбы-Лонги, а впоследствии Рима: ночное жертвоприношение с закланием белого быка. Они продолжались три дня; в 129 г. они были в январе – феврале. См. Лукан, «Фарсалия», 1, 550; V, 402.

[8] Ср. Платон, «Крит он», 1. Цицерон в точности повторяет начало этого диалога.

[9] Имеются в виду потрясения в государстве, связанные с земельной реформой Тиберия Гракха.

[10] Так называемые парелии. Если в воздухе носятся мелкие призматические кристаллы льда, то вокруг солнца бывают видны круги и проходящие через солнце вертикальные или горизонтальные полосы, которые в пересечении с окружающим солнце кругом дают усиленное освещенное пятно, называемое ложным солнцем. Обычно таких солнц наблюдаются два, но если одно из «их закрыто тучей или находится ниже горизонта, то видно только одно ложное солнце. Такое явление наблюдалось в 129 г. Впоследствии его сочли предвестником смерти Сципиона Эмялиана. См. Цицерон, «О природе богов», II, 14; «О предвидении», I, 97. (И. В.).

[11] Панэтий Родосский (род. около 172 г) – философ-стоик, друг Сципиона Эмилиана и Лелия, наставник Гая Фанния, Квинта Муция Сцеволы Авгура, Публия Рутилия Руфа и Квинта Элия Туберона; автор сочинений по астрономии и философии, в частностях трактата «Об обязанностях» послужившего образцом для одноименного диалога Цицерона. См. Цицерон, «Письма к Атгику», XVI, 11, 4 (799).

[12] См. Ксенофонт, «Меморабилии», I, 1, 11 сл.; IV, 7, 2 слл. Ср. Цицерон, «Брут», 31; «Тускуланские беседы», V, 10.

[13] Пифагор Самосский (вторая половина VI в.) родился на Самосе в эпоху правления тиранна Поликрата, союзника египетского фараона Амасмса, Самос был крупным центром инженерного искусства того времени (водопровод Евпалина и другие постройки). Благодаря связям с Египтом Пифагор мог познакомиться с основными интервалами (терция я квинта) струнных инструментов, а также и с архитектурой и скульптурой Египта; в последних давались числовые отношения размеров различных деталей здания (или частей тела), выраженных в некоторых единицах (модулях). Установив длину модуля по заданной совокупности отношений между частями, можно полностью восстановить соответствующее здание или фигуру. Таким образом, числа (у Пифагора целые) являлись «природой всех вещей»; в отличие от яранийцев, обращавших внимание на «материю», Пифагор интересовался «формой», выражая ее численными отношениями. Отсюда родился математический атомизм Пифагора. Переехавши из Самоса в Италию, Пифагор основал тайное общество, вступление в которое требовало значительной предварительной подготовки. Нельзя, конечно, считать Пифагора родоначальником мышления в математике, но очень существенно, что он обучал не столько различным теоремам геометрии, сколько умению их доказывать; на это указывает очень большое количество связанных с ним педагогических высказываний, сохранившихся у Ямвлиха («Жизнь Пифагора»). Очень трудно определить, какие математические теоремы были открыты Пифагором, если таковые существовали вообще (так называемая теорема Пифагора была известна вавилонянам за полторы тысячи лет до Пифагора), так как Пифагору приписывались все математические открытия, сделанные его учениками. После разгрома пифагорейских общин в южной Италии пифагорейцы разбрелись по всему греческому миру; оставшиеся влились в Академию Платона. (И. В.)

[14] Архит Тарентский (около 400 г.) – был государственным деятелем, полководцем, математиком и механиком. Ему принадлежит решение задачи об удвоении куба и первая книга по механике. Тимей Локрийский был пифагорейцем. В его честь Платон назвал один из своих диалогов. Филолай известен своей космологической теорией, по которой Земля и «противоземлие» (антихтон) вращались вокруг центрального огня. (И. В )










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.