Предыдущий | Оглавление | Следующий

ПОНЯТИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО ИДЕАЛА В ЕГО РАЗЛИЧНЫХ ЗНАЧЕНИЯХ [1]

Общественный идеал

Государственный, или политический, идеал

Правовой идеал

 

Общественный идеал

И в современном обычном словоупотреблении, и в современной науке понятия «правовой идеал», «политический идеал», «общественный идеал» совершенно не различаются и подвергаются постоянному отождествлению. В связи с этим и философия права, которую иногда определяют как науку о правовых идеалах, отождествляется с политической, государственной и социальной философией. Нужно думать, что исторической причиной этого смешения являлась поставленная еще школой естественного права проблема правового государства. Родившись из бурного и неудержимого стремления новейшего западного человечества к установлению на земле наиболее совершенного общественного устройства, теория правового государства связала эти искания «земного рая» с верой, что он может быть отыскан в праве и осуществлен через право. Таким образом, юридические формы договора, личных прав и юридических гарантий стали панацеей для извлечения всех социальных и политических бедствий. В проблемах философии права сконцентрировалась вся социальная и политическая мудрость. Философия права стала как бы всеобъемлющей, общественной наукой. Кто хочет познакомиться с наиболее ярким воплощением всех этих устремлений, пусть обратится к «Философии права» Гегеля. Разве не поставлены в ней все проблемы общественной и политической философии? И разве они не вытекают все из идеи права, которая является и фундаментом и венцом построенного Гегелем здания?

Но, оставляя исторические влияния, попытаемся выяснить те основные предпосылки, на которых основывается современное, столь часто встречающееся отождествление идеи правового идеала с идеалом социальным и политическим. Я думаю, что первой и едва ли не самой глубокой, хотя и не всегда сознаваемой предпосылкой такого отождествления является весьма распространенный в настоящее время взгляд на право, как на логически необходимый элемент общественных явлений. Понятие общества, с этой точки зрения, вообще нельзя мыслить без права. Право есть регулирующая форма общественных отношений, и там, где правовое регулирование отсутствует – невозможна вообще никакая социальная жизнь. Если принять эти допущения, то с очевидность окажется, что всякое усовершенствование общества не только неотделимо от усовершенствования права, но более того, единственно может быть достигнуто путем права. Общество не может иметь иного пути усовершенствования, кроме пути улучшения своего регулирующего закона. Это воззрение, в распространении которого был весьма повинен Рудольф Штаммлер, разделяется не только его последователями, но и

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.584

многими другими не вышедшими из новокантианской школы юристами и государствоведами.

Одним из самых очевидных возражений против этого воззрения является указание на то. что оно неизмеримо суживает область так называемых общественных явлений. «Общественные» связи, наблюдаемые в животном мире и даже иногда распространяющиеся на область растительной жизни, очевидно не строятся по способу правового регулирования. Следовательно, их и неправильно называть «общественными» связями. Очевидно, что не на праве же построены «общества» пчел, муравьев, москитов, не на праве же основана стадная жизнь животных; а раз так, все эти явления и не заслуживают того, чтобы называться «обществами». Нужно избегать всегда спора о словах, и кто хочет называть виды животного общения и им подобные явления, не «обществами», а как-то иначе, пусть ему будет предоставлено на такое словоупотребление полное право. Только он должен с точностью отдать себе отчет в том, что для него понятие общественного явления совпадает с понятием человеческого общества. Если принятое им словоупотребление неправильно и не целесообразно, это должно с ясностью обнаружиться при изучении человеческих обществ. И мы думаем, что обнаружение этого не представляет особого труда.

Что означает, в сущности говоря, отождествление общественных явлений с явлениями правового регулирования? Это означает, согласно с изложенными нами взглядами, что общественные явления суть особые отношения между реализованными ценностями. Особенность их характеризуется: 1) особым интеллектуальным принятием ценностей с точки зрения их признания, 2) особым измерением их отношений с точки зрения справедливости. Общество есть, другими словами, основанный на «признании» порядок сосуществования реализованных ценностей, – таково понятие основанного на праве общественного порядка или правопорядка. Но таково ли на самом деле истинное существо человеческого общества?

Что человеческое общество ближайшим образом связано с идеей ценности – в этом утверждении есть своеобразное и значительное правдоподобие. Даже более того, можно предположить, что всякое общество, – включая и отрицаемые сообщества животных, – предполагают эту идею ценности другого существа или другого «я». Но в высшей степени ошибочно думать, что в общественной жизни не только животных, но и людей ценность чужого «я» «признается» так, как признаются правовые ценности. Мнение это, новейшим сторонником которого является Мюнстерберг и которое встречается и у других новокантианцев, построено на полном непонимании эмоциональной стороны общественной жизни, играющего выдающуюся роль и в пределах человеческого общения. Те первоначальные акты, в которых открывается общественная ценность другого существа, не являются актами разумного признания, но характеризующими даже низшие ступени животного бытия актами симпатии, стремлением к другому существу, чувством близости, родственности и т.п. В этих актах обна-

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.585

руживается гораздо более глубокое вчувствование в соответствующие ценности, чем в правовом признании. Достаточно сравнить, например, естественный материнский инстинкте соответствующими юридическими способами защиты детей, чтобы наглядно ощутить степень разницы правового и чисто эмоционального отношения к ценностям. Но тот. кто человеческое общество мыслит наподобие некоторого правового порядка, тот неизбежно упускает из виду всю сложную сеть чисто эмоциональных общественных отношений. Он упускает из виду, что значительные и наиболее, пожалуй, первичные слои общественного бытия людей строятся не на отвлеченной идее справедливости и права, но на живом и жизненном чувстве содружества и симпатии –- чувстве, имеющем глубокие биологические корни и представляющем разветвления глубоких и общих порывов к жизни. С точки зрения идеи юридического упорядочения вся эта стихия общественной жизни представляется не важной, не нужной и мало понятной. Самое большее, если ей придают значение некоего иррационального икса, который существует постольку, поскольку может оформляться правом. Но между тем эта общественная стихия не только не представляет из себя бесформенной материи, получающей впервые жизнь от правового закона, но полна богатейшего и самостоятельного жизненного содержания. Мы встречаем это содержание и в юридически неупорядоченной совместной жизни животных. Эти обстоятельства указывают нам, с одной стороны, на узость разбираемого нами понятия о человеческом обществе, с другой стороны, на необходимость расширить идею общественной связи, по крайней мере, до пределов животной жизни.

Вообще говоря, об обществе здесь нужно повторить то, что мною было однажды написано в другой книге. «Нужно помнить, что существует некоторая научная и даже философская инертность человеческой мысли, для которой трудно помириться с тем, что некоторые высшие сферы бытия представляют собою парадоксальную с точки зрения простоты физического мира запутанность отношений, от упрощения которой получается один определенный результат – полное искажение подлинного лица тех фактов, которые требуется понять и изучить. В этом отношении особо сложным характером отличается то, что мы называем бытием социальным. Можно сказать, что заранее обречена на неудачу всякая попытка изобразить социальные отношения, как некоторую вполне однообразную систему связей, подобную тем, которые естествоиспытатель наблюдает в материальном мире. Обычная ошибка социологов заключается в том, что социальная жизнь подвергается подобным упрощениям и рассматривается с точки зрения категорий, заимствованных из гораздо более низких областей бытия. Социальное бытие не представляет собою какого-либо однообразного ряда отношений, но есть скорее ряд отдельных взаимопроникающих и взаимообусловленных сфер, образующих некоторую перекрещивающую систему связей. Живое общество представляет собой некоторое целое, отдельные части которого как бы срослись вместе – но срослись не теми внешними связями, как это бывает в колонии клеток, и не тем

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.586

внешним проникновением, как это бывает в жизни наших внутренних переживаний, а совсем особым путем, который нужно почувствовать, чтобы не внести в познание социального чуждых ему представлений». В частности, в человеческом обществе можно наблюдать три основных стихии отношений, глубоко различных по своей природе и могущих служить предметом для изучения отдельных наук, изучающих общественное целое:

а) Поскольку жизнь человеческого общества протекает в физической среде и поскольку сам человек представляется телесным существом, постольку общественные явления не могут не складываться из ряда чисто природных, пространственных и временных отношений. В этой стихии общественного целого господствуют основные физические законы, какие мы наблюдаем в остальном природном мире, с его основными физическими и химическими процессами. Но не внутренняя жизнь природы, не молекулы, атомы и электроны составляют предмет интереса социолога, но движения и отношения конкретных тел и связанные с ними конкретные временные события. Массовая сторона этих движений и событий со всей их конкретной случайностью и господствующими здесь статистическими законами случая – вот что составляет содержание этой стороны общественной жизни. Ее можно назвать стихией механистической, понимая под «механизмом» не совокупность законов физического движения, а совокупность законов вероятности.

б) Вторую стихию общества можно назвать по преимуществу витальной. Это есть арена проявления общих органических сил жизни, общего жизненного порыва. Совершенно неоспоримо, что исторически человеческие общества так же, как и общества животные, явились как результат того огромного размаха жизни, который создал все неисчислимое богатство растительных и животных форм. И при сложении первоначальных обществ действовали те же общие органические силы, какие создали жизнь вообще: стремление и инстинкт, голод и любовь, борьба за самосохранение и за продолжение рода. Поскольку проявлением этого жизненного порыва являются первоначальные эмоции любви и независти, симпатии и антипатии, постольку и общество на этой витальной стадии своей жизни предполагает существование зачаточных нравственных сил, которые, впрочем, обусловлены здесь общей обстановкой физической жизни и не приобрели еще самостоятельного существования. Животные общества преимущественно являются областью действия этих сил, играющих значительную роль и в человеческих обществах и составляющих реальную почву для развития тех высших проявлений общественной жизни, которые отсутствуют в животном мире и принадлежат к области духовного человеческого общения.

в) Третья, духовная стихия общения есть область высших духовных сфер человеческой жизни. Глубочайшее заблуждение думать, что она покрывается способностью рассуждения и разума, составляющих условия для правовой деятельности признания. Акты духовной любви, духовного предпочтения и интереса, глубоко эмоциональные по своему

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.587

существу, являются не менее существенными способами общения, чем акты разумного признания. Возможны общественные отношения, построенные на силах любви и открывающие возможность гораздо более глубоких и тонких связей, чем чистый правовой союз. Такова церковь как вечный союз любви и веры. Таковы связи, покоящиеся на дружбе и симпатии, таковы основы семьи как основной ячейки человеческого общества. Правовой момент может присутствовать в этого рода общениях, однако же он далеко не покрывает их существа. Правовой союз есть, таким образом, только один из возможных видов духовно-общественной связи, требующий особых условий для своего существования и характеризующийся особыми свойствами оформленных правом социальных отношений.

Отсюда видно, что правовое общение отнюдь не совпадает с общественными явлениями в их целом и что поэтому идея совершенного общества отнюдь не может совпадать с идеей совершенного правопорядка. И в частности, понятие социального идеала приобретает следующие самостоятельные значения в зависимости от той общественной стихии, к которой оно имеет отношение:

а) Всего менее идея общественного идеала связана с механистической стихией общественной жизни. Происходящие в пределах общественной жизни физические процессы и движения не знают никаких идеалов, как не знает идеалов механика и физика. Только ставя эти процессы в некоторое отношение к наблюдаемым в среде общественной жизни биологическим явлениям, мы впервые выходим из безразличия чистой физики, начинаем отличать лучшее от худшего и приходим к понятию наибольшего биологического совершенства или биологического идеала. Можно говорить, например, о «равномерности социального движения», как об идеальном состоянии общества, однако всегда нужно помнить, что с точки зрения чистого естествознания равномерность эта ничуть не предпочтительнее неравномерности. Предпочитать равномерность можно только с точки зрения жизни и ее интересов, полагая, что при равномерном движении лучше сохраняется жизнь личности или общества, приобретается большая общественная устойчивость и т.п.

б) Эти понятия «наибольшего сохранения», «наибольшей устойчивости», «наибольшего постоянства» являются общественным идеалом с точки зрения чисто витальной. Конечно, в биологическом смысле более совершенно то общество, которое обеспечивает наибольшую устойчивость началу жизни, – будь ли это жизнь индивидуума, или жизнь рода, или жизнь вообще. Никаких других идеалов не знает жизнь, пока она не поднялась на степень духовности, пока не стала жизнью духа. Оттого и элементарные нравственные инстинкты, пробуждающиеся уже на первоначальных ступенях жизни, не могут иметь никаких собственных небиологических идеалов. Естественная семья может быть очагом глубоких нравственных чувств, но чувства эти ограничены пределами чисто физического сохранения рода, – оттого чисто естественное семьянинство духовно может быть явлением очень узким и даже граничащим с безнравственным эгоизмом. Таков же и

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.588

чисто естественный, «звериный», как его иногда называют, национализм, совмещающий в себе иногда глубокое самопожертвование с глубоким эгоизмом. Само собой разумеется, что это чисто биологическое понятие общественного идеала не имеет никакой необходимо логической связи с идеей права. Наибольшая устойчивость, наибольшая способность к сохранению жизни – все эти состояния могут быть достигнуты и не правовым путем. Ведь достигают же их животные общества – и даже, может быть, лучше, чем человеческие. То же нужно сказать и об общественном идеале, построенном на так называемых витальных ценностях (приятное – неприятное). Идеал всеобщего счастья и благополучия, не только обольстительный для голодных и неимущих, но и объективно справедливый с точки зрения элементарных нравственных чувств, всегда стоит перед опасностью выродиться в самый грубый эгоизм и материализм, если только он не знает других, более духовных интересов. И столь же мало предполагает он идею права. Человеческий муравейник, богатый и сытый, столь же мало нуждается в праве, как и хорошо организованный в борьбе за жизнь муравейник насекомых. Пока его члены не почувствовали и не уразумели духовной ценности права, всякий правопорядок может показаться им даже излишним для скорого осуществления целей всеобщего благополучия.

в) Совсем иное значение имеет понятие «общественного идеала» с точки зрения духовной стихии общества. Духовная жизнь не есть жизнь уединенная, жизнь необщественная и антиобщественная. Духовная жизнь есть по преимуществу полнота общения с святым и ценным. Личное совершенствование, подвиг личной добродетели, есть только одна из сторон этой жизни. Общение с духовными ценностями и проникновение ими не может быть процессом замыкания в себя и отграничения от всего другого. Напротив, духовность, раз приобретенная, имеет способность излучать из себя особый свет, который не может не освещать собою всего окружающего, не может не влиять на окружающее, изменяя его и преображая. Внутреннее преображение необходимо ведет за собой преображение внешнее. И в частности, всякая ступень достигнутой духовности не может не отразиться на отношениях человека к человеку и не может не вести к преображению общественных отношений. Этим решается пресловутый спор о том, что важнее в смысле общественного прогресса – преобразование личное или преобразование учреждений. Процесс этот, в сущности, есть процесс обоюдный. Учреждения не могут быть усовершенствованы без хотя бы частичного усовершенствования личности, и преобразованные учреждения, раз они созданы, не могут не влиять на усовершенствование людей. Остается только ответить на вопрос, какое место в этом состоянии духовного – личного и общественного – совершенства занимает право? Известны два противоположных ответа на этот вопрос. Можно предположить, что состояние духовного совершенства вообще исключает право, есть состояние типично неправовое. К такому выводу, прежде всего, склонны все те, кто определяет право, как «минимум

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.589

нравственности», как «обузданный эгоизм» и т п. Если право есть минимум нравственности, то, конечно, оно излишне на максимальной стадии нравственных достижений. Если право есть обузданный эгоизм, то, разумеется, ему нет места там, где нет необходимости прибегать к какому-либо обузданию Сходными предположениями руководствовались и наши русские отрицатели права из лагеря славянофилов Предполагая, что в основе права лежит изначальная разрозненность западного общества – эгоизм, формулированный в известном принципе «chacun pour soi et Dieu pour tous», – они последовательно заключали, что в общении, построенном на христианской любви, право является поистине излишним и ненужным принципом. Оттого они и думали, что совершенное общение не может быть правопорядком. Справедливость этого воззрения заключается в том, что оно подчеркивало необходимую связь идеи права с этикой и религией. Действительно, право, совершенно оторванное от этических и религиозных ценностей, является началом более вредным для общественной жизни, чем полезным и нужным. Однако, всякое ли право необходимо должно быть от них оторванным? Разве не может быть права, построенного на истинных началах добра и правды? Мы подходим таким образом к другому, противоположному ответу на поставленный нами выше вопрос. Для него начало права является не искажением и разложением религиозного и нравственного отношения к миру, но необходимой ступенью самой идеи духовности. Другими словами, для него целостность духовной жизни немыслима без идеи права, без правового отношения к вещам и лицам Вывод этот, прежде всего, вытекает из уже изученного нами отношения идеи права к идее ценности и из обоснованной в этой связи идеи справедливости. Было уже показано, что понятие справедливости эйдетически связано с самой идеей ценности и неотделимо от нее. Кто признает мир ценного, тот не может не признать «справедливых» отношений в пределах этого мира и не может не признать здесь «правильных», «правовых» и противоположных им «неправовых» отношений. Но поскольку, как мы уже видели, справедливость и право основываются на особых ценностных актах, – на акте признания, – постольку сделанный нами вывод вытекает также из выразумения внутреннего смысла этого акта признания. Мы видели уже, что акт этот есть одно из проявлений небезразличия и заинтересованности – любви и ненависти в широком смысле этого слова. Оттого отношением этого акта признания к идее любви определяется основной смысл идеи права. Акт признания сам по себе может показаться чуждым духовной теплоты и интимности, сухим и холодным. Можно поэтому подумать, что и основанная на нем идея права кроет в себе начало безразличия, индифферентизма и нравственного релятивизма. Кто просто признает ценности, тот не горит душою, не живет в них, не погружается безраздельно в их стихию. Холодным разумом он допускает, что в них заключено нечто достойное, предоставляя другим принимать это достойное к сердцу Однако такими свойствами обладают только те проявления признания, которые искусственно оторваны от акта любви.

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.590

Подобная оторванность возможна, но она не обусловливается какой-либо внутренней необходимостью и является скорее нравственно отрицательным, чем положительным актом. Она вытекает скорее из нерасположения, чем из живой симпатии Она есть порождение тех душевных настроений, которые создаются при столкновении с внешне неизбежными событиями, с которыми приходится считаться и которые необходимо терпеть. Мы чувствуем необходимость признания тогда, когда противостоящие нам факты не столь неизбежны, чтобы с ними бороться, однако же и не столь неприемлемы, чтобы с ними прямо вступить в борьбу. Уклоняясь от борьбы, мы их терпим и тем самым признаем. Но существует другой род деятельности признания, вытекающий не из сознания примиренной неизбежности, но из положительного источника любви и заинтересованности. Подобного рода признание может быть предварительной ступенью для актов живой любви. Когда мы еще не можем любить ценное, но начинаем разуметь заключающийся в нем положительный смысл, мы стоим как раз на точке зрения такого признания и в то же время на пороге истинной любви. Знакомое всякому чувство положительного уважения, которое пробуждается в душе при созерцании чего-либо «достойного», ближайшим образом связано с этого рода признанием и постоянно ему сопутствует. Но, кроме того, акт признания может быть не только предварительной ступенью любви, он может быть ее последствием. Существует признание, требуемое любовью и прямо из любви вытекающее. Было уже выше сказано, что горящая в очаге семьи любовь к детям, как любовь, одинаково распространяется и на больших и на малых. Но любовь эта прямо требует, чтобы взрослые признавались самостоятельными людьми и тем самым занимали в семье особое положение. Непризнание их самостоятельными является порождением чисто отрицательных актов эгоизма, зависти, боязни, ненависти. И, вообще говоря, именно любовь к творению во всем его разнообразии и богатстве в силу внутренней логики своей требует признания за отдельными его положительными проявлениями права на свободу и самоопределение. Я думаю, что это есть глубоко-христианское мироощущение, неизбежно вытекающее из христианской эротики. Интуиция мира как творения Божьего и отдельных существ как детей Божьих и носителей славы Отца неотделима от признания за миром самостоятельной возможности показать эту славу, проявить ее и воспеть. Такого права не имеет только прямое зло как начало отрицательное, подлежащее уничтожению и предназначенное к ничтожеству. Только слепой, дикий неразумный фанатизм, питающийся чисто отрицательными чувствами, не может понять этой положительной души права и не может оценить ее.

Истинное признание должно быть, таким образом, основано на любви, и в любви должны лежать его корни А это значит, что самая глубокая любовь, как интуиция ценности до самозабвения, отнюдь не отрицает деятельности признания и ей не противоречит. Напротив, любовь требует, чтобы и все имели право свободно любить, предпо-

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.591

лагает, другими словами, признание нрава. И если существо духовной жизни определяется способностью любви к добру, то в целостности духа признание и основанное на нем начало справедливости и права должны занимать определенное и самостоятельное место. Таким образом, состояние духовного совершенства не противоречит идее права и не является состоянием неправовым. Однако ошибочно думать, что идеал духовной жизни – личной или соборной – вполне покрывается идеей права. Право является только моментом духовного отношения к миру и не совпадает с жизнью духа в ее целом. Если духовная жизнь есть общение со святым и ценным, то право является одним из способов такого общения, а не духовной соборностью вообще.

Государственный, или политический, идеал

Второй не менее существенной и распространенной причиной неясности понятия «правовой идеал» нужно считать недостаточное уяснение отношения между правом и государством. Господствующий в настоящее время взгляд считает государство простым видом правопорядка. В государстве, как говорят сторонники этого взгляда, «всегда есть нечто от права». На противоположной точке зрения, отстаивающей самостоятельность стихии государства по сравнению с правом, стоял Гирке. Государство не может быть мыслимым, поскольку мы не мыслим права. Таким образом, право является, согласно этому воззрению, эйдетическим моментом в понятии государства. В этом последнем логически мыслится право, и если его устранить, понятие государства теряет свой смысл. Само собой очевидно, что при этих допущениях неправильно было бы думать, что возможен такой государственный идеал, который не являлся бы в то же время и правовым идеалом. Раз государство логически немыслимо без права, немыслимо также усовершенствование государства без соответствующего усовершенствования права и осуществление государственного идеала без осуществления идеала правового. Понятия эти логически не отделимы друг от друга и вполне совпадают.

При обсуждении этого, весьма интересного вопроса государственной и правовой философии нужно прежде всего точно уяснить возможные методологические к нему подходы. И прежде всего следует отделить исторический вопрос о фактической связи права с государством от логического рассмотрения отношения между понятиями права и государства. Исторический вопрос менее всего составляет предмет интереса наших философских изысканий. Указание на то, что правопорядок мог исторически существовать без государства и что в то же время исторические государства, по-видимому, всегда были связаны с правом – очень интересны для историка и социолога, но ни на пядь не подвигают решение философского вопроса о праве и государстве в их эйдетических отношениях. Нужно даже признать, что всякая попытка ответить на последний вопрос путем обращения к первому способна внести только самую безнадежную путаницу в постановку нашей проблемы. Успешное

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.592

решение поставленного вопроса может быть выполнено только при тщательном проведении известной «установки» умственного зрения, не допускающей происхождения иных познавательных моментов и уклонения на иные познавательные пути.

Начнем прежде всего с понятия государства. Из тех логических признаков, которые вводятся в это понятие современным государствоведением, наиболее важным является, конечно, элемент власти. Поистине, государство немыслимо без власти, как окружность немыслима без центра. Союз, не обладающий властным характером, просто не может быть мыслим, как государство. С этим моментом власти и следует связать рассмотрение вопроса об отношении права и государства.

Элемент власти не составляет исключительной особенности государственного общения. Он может присутствовать также и во всяком правопорядке, поскольку этот последний не лишен свойств истинной реальности и действенности. В этом смысле между правом и властью нет никакой непримиримой противоположности, а следовательно, нет противоположности и между государством и правом. Властность и есть та стихия, которая может соединять государство и право. Когда соединение это происходит, необходимо преобразуются присутствующие в правопорядке властные отношения. Это преобразование, или «огосударствление», правового властвования придает властным отношениям особые свойства. Существует один признак, который вполне отчетливо характеризует эти особенности государственного властвования. Государственный союз является союзом политическим, и политическим характером обладает властвование, именуемое государственным. Но неправильно полагать, что понятие «политический» совпадает с понятием «правовой». «Политические» отношения и связи представляют собою явления по сравнению с правом совершенно самостоятельные, обладающие особой природой и особыми качествами. Два основных признака характеризуют свойства политической власти, в отличие от власти частной, «неполитической». Во-первых, это ее верховный, или державный, характер, определяемый известным понятием суверенитета. Идея политического верховенства непосредственно связана с идеей иерархии и обозначает свойство быть «высшей» властью в порядке восхождения подчиненных властей. Можно чисто опытным путем показать, что там, где наблюдается процесс такого восхождения, там власть начинает приобретать политический характер. Власть отца семейства не есть еще политическая власть, но власть старейшего в роде, власть над отцами отдельных семейств, мыслится нами, как обладающая, хотя бы элементарными, политическими свойствами. Власть рабочей биржи труда не есть еще политическая власть, но власть центральной биржи или центрального синдиката в синдикалистском обществе необходимо приобретает политические свойства. Мы подчеркиваем, что это понятие верховенства не есть понятие чисто юридическое. И именно верховенство власти, как верховенство некоторого ценностного авторитета, может существовать и жить не на основании правового признания, но

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.593

на основе чисто нравственных чувств любви и уважения. В пределах построенных на верховенстве отношений может не быть никаких двусторонних отношений, никакой связи «прав» и «обязанностей». Можно даже предполагать, что идея права при некоторых условиях оказывает на верховенство влияние разлагающее и обезличивающее. Суверенитет, построенный на чистых «правовых» отношениях, является суверенитетом ослабленным, как это наблюдается в современных государствах, преувеличенно подчеркивающих принцип права и стремящихся вылить отношения государственного властвования исключительно в юридическую форму.

Во-вторых, политический характер государственной власти определяется тем, что принято называть словом «публичный». Понятие «публичности» в современном сознании ближайшим образом связано с идеей права; современная государственная теория не представляет даже, чтобы могла существовать какая-либо «публичная» деятельность государства или иного союза, которая не являлась бы в то же время деятельностью «публично-правовой». Таким образом, вопрос о публичности в современном сознании сводится к вопросу о различиях частного и публичного права – к вопросу, в пределах теории положительного права бесконечно запутанному и даже неразрешимому. Вопрос этот много выигрывает в своей ясности, если подходить к нему не с точки зрения юридической догмы, но путем непосредственного выразумения смысла, заложенного в понятии «публичный». Это понятие образовалось, как ясно из предыдущего, по противопоставлению с понятием «частный» и по первоначальному значению своему совпадает со всем тем, что «открыто для всех», «доступно всем», не «замкнуто» для определенного узкого круга лиц или для одного лица, не «тайно». В более узком и специальном значении понятие «публичный» применяется для обозначения того, что не погружено в себя, не партикуляризовано и что, следовательно, связано с «другим», заинтересовано в нем и живет его жизнью. Отсюда идея «публичности» указывает на связь с «обществом», предполагает отношение к обществу, как к целому. Так, когда мы говорим «это есть не частное, а публичное дело», мы разумеем связь с общественными интересами и потребностями. «Частное дело» интересует меня одного, в «публичном» деле заинтересован целый круг лиц. В таком же значении мы говорим о вещах частного и публичного оборота, о частных и публичных обязанностях и т.п. Выражение «общественное мнение» на некоторых языках прямо имеет тот же смысл, что и мнение «публичное». Но совершенно в таком же смысле мы говорим о «частном» и «публичном» праве. Все, что несет печать «публичности», – включая и права, – обозначает некоторую принадлежность к общественному целому. Можно сказать, что в отличие от партикулярного эгоизма проявления «публичности» совпадают с тем, что называется «жертвенностью», – с отказом от партикулярных элементов, с служением людям, обществу, общественному целому. Неясно только, почему такое направление «публичной» власти должно всегда идти путем права. Разве идея «служения» не есть идея, прежде

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.594

всего, чисто нравственная? И разве власть, сознающая свои нравственные обязанности, будет хуже служить целому, чем власть, построенная на праве?

Отсюда ясным становится взгляд, который мне приходилось не раз защищать в других своих книгах: организация политической власти в государстве, по моему мнению, может не обладать характером чисто юридическим. Это мы, прежде всего, наблюдаем в той форме государственного устройства, которая называется теократией. В теократии основанием власти является вовсе не ее правовая форма, но нравственные качества властителей. Во главе власти становятся «стражи Божьей правды на земле». Им учение, им и власть. «Истинный царь, как говорит один христианский писатель, тот, кто властвует над гневом, завистью и наслаждениями, кто все подчиняет закону Божьему, кто, сохраняя свободный разум, не дозволяет страстям властвовать над душою. Такого человека я охотно бы видел повелевающего земле и морю, городам народам и войскам. Ибо кто в себе самом ставит разум над страстями, тот легко может быть поставлен и над людьми; он явит себя отцом подданных и умеренно будет начальствовать над народами». Такой властелин, не будучи связан правом и не служа праву, не признан применять и «правового» принуждения. Его власть имеет скорее отеческий характер и руководствует посредством внутренних стимулов нравственности, а не внешним аппаратом правовой санкции. «Добрые пастыри и смиренное стадо» – вот образцы, которые лучше всего характеризуют разумную природу этого рода властвования, в котором элементы права могут присутствовать разве только в случайном и зачаточном виде. В противоположность правовой государственной форме такая теократия необходимо лишена поэтому всего того сложного аппарата правовых учреждений, который имеет своей целью «защиту и охрану права». Не нужны ни правовые гарантии, ни суды, ни юридически ответственная администрация. Нравственное воздействие и нравственный авторитет стремятся заменить все то, что внешне и несовершенно, по мнению сторонников такой государственной формы, выполняется при помощи аппарата правового властвования. К ним-то и зовут сторонники моральной и религиозной власти.

Мы ставим теперь чрезвычайно важный и очень мало освещенный в государствоведении вопрос: должно ли всякое возможное улучшение политических, т.е. державных и публичных, отношений властвования идти непременно по пути права? Вопрос этот в современном правосознании имеет определенное и далеко не справедливое решение. Современное правосознание убеждено в том, что превращение политических отношений в отношения правовые есть единственный способ усовершенствования государства. Отсюда, вполне естественно, идея политического идеала должна совпадать для него с идеей идеала правового. Современное правосознание совершенно упускает из виду, что возможен и другой нравственный способ усовершенствования государственного властвования, что в истинно совершенном государстве, кроме права, должны господствовать также и чисто моральные силы –

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.595

силы любви, дружбы, солидарности, жертвенности, служения и подвига. Если бы возможно было полное, доходящее до отождествления, проникновение государства правом, то все эти нравственные силы поистине были бы обречены на полное угасание. И это было бы в то же время угасанием государства, превращением его или в состояние принудительной тюрьмы или в состояние неорганизованной анархии Кто этого не желает, кто стремится в процессе проникновения государства правом сохранить все же политический характер государственного властвования, тот неизбежно должен признать, что в государстве, помимо правовых, живут еще нравственные силы и что политический идеал есть не только правовой, но и нравственный.

Правовой идеал

Мы думаем, что выводы, полученные нами, в общем не находятся в противоречии с теми взглядами, которые развивал при исследовании идеи общественного идеала П. И. Новгородцев в своей посвященной этой теме и нашедшей заслуженное признание книге. Только П. И. Новгородцев подходил к исследованию общественного идеала преимущественно с точки зрения истории политических теорий, я же имею главным образом в виду внутреннее строение соответствующих понятий и идей. Существуют многочисленные исторические причины веры новейшего человечества в «утопию земного рая», и различные исторические причины привели эту веру в состояние современного кризиса. Но с точки зрения внутренней логики идей, вера в скорейшее и окончательное осуществление общественного совершенства покоилась на недостаточном понимании того, что такое общественный, политический и правовой идеал. И такое же непонимание лежало в основе столь свойственной новейшему западному человечеству веры в универсальную, всеспасающую и всеисцеляющую общественную миссию права. Думать, что пропитанное правом общество и государство являются образцом социального совершенства – «земным раем», – может только тот, кто мало уясняет, что такое общество, государство и право Познание истинного существа общества со всей его сложной природой не может не убедить, что безусловное общественное совершенство возможно только как «чудо всеобщего преображения» – преображения материи, жизни и духа. И менее всего есть основание думать, что усовершенствованием одной из сторон общественного бытия можно достигнуть абсолютного совершенства социального целого. Оттого даже самое совершенное состояние права не может вести к безусловному совершенству общества – к установлению «земного рая»

Отсюда следует, что учение о правовом идеале должно откинуть свойственный ему старый утопизм и перейти к истинному, здоровому реализму Основной темой этого учения должно быть не отыскание конечной формулы общественного совершенства, но указание тех действительных путей и средств, при помощи которых может быть улучшен всякий возможный правопорядок, – при полном сознании, что по-

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.596

добное улучшение может излечить многие болезни общества, но не в состоянии преобразовать общества в его целом и довести его до состояния земного рая. Нужно раз навсегда откинуть все эти бесплодные формулы общественного и правового идеала вроде «царства лиц, как целей» или «Gemeinschaft freiwollender Menschen». Для определения правового идеала нужны не эти конечные формулы, но чисто конкретное описание того необходимого опыта, который должен быть произведен для того, чтобы право было построено на началах правды и справедливости, чтобы оно стало истинным, правильным правом. Думаю, что произведенное выше уразумение основных моментов структуры права указывает нам на те необходимые ступени, по которым должен пройти этот опыт.

а) Наиболее глубокой частью правовой структуры мы считали носителя актов правового признания – правового деятеля, как мы говорили, или правового субъекта. Очевидно, опыт усовершенствования права должен начаться с усовершенствования субъекта права. До тех пор пока носитель правового смысла и излучающееся из него правосознание не достигнут нормальной и истинно-духовной жизни, порождающей нормальную и здоровую деятельность, – до тех пор и право не сможет быть совершенным. С глубоким удовлетворением я не могу не привести по этому поводу слов И. А. Ильина, со всей свойственной ему силой и точностью выражения подчеркнувшего важность названной стороны вопроса. «Право и государство, – говорит названный автор, – живут по существу в субъекте права, им, субъектом, его душою, его духом. Но субъект права – это не только понятие или категория, или абстрактная точка для умственного приложения полномочий и обязанностей, субъект права это прежде всего духовно организованная душа. Настоящий, не фиктивный, субъект права способен чувствовать, желать и мыслить предметную цель права и государства и потому он переносит эти духовные напряжения свои на самое право и на самое государство и на государственную власть, как на верные и достойные пути к этой цели Быть не фиктивным субъектом права значит быть духовно зречой чинностью, – вот первооснова правосознания, вот аксиома философии права, длительное пренебрежение которой таит в себе возмездие... Это значит, что нормальный субъект права как духовно-зрелая личность, ощутил и опознал свою собственную природу, как нечто неразложимое на простые животно-телесные потребности, он нашел себя, как существо духовное, т.е. измеряющее себя и всю человеческую жизнь не голыми «нуждами», «пользами» и «интересами», – но достоинством, объективным и безусловным достоинством, честью, совестью, правотою перед лицом Божиим». Вот воспитание такого истинного, не «фиктивного», духовного субъекта права и является первой ступенью достижения правового идеала. Достижение ступени этой обеспечивает выработку нормального здорового правосознания, необходимыми порождениями которого будут нормальные и здоровые учреждения и институты положительного права. Духовность субъекта обеспечивает и духовный характер правовых установлений,

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.597

образующих в целом образцовый и совершенный, реально-действующий правопорядок.

б) Второй существенной частью правовой структуры являются предполагаемые и защищаемые каждым правопорядком ценности. Само собой разумеется, что достижение совершенного состояния права возможно только при правильном познании ценностей, их взаимных отношений, их порядка и их иерархии. С этой точки зрения вопрос о правовом идеале в его конкретной и опытной постановке требует прежде всего серьезной и глубокой гностической работы. До тех пор пока мы философским, духовным, нравственным и религиозным опытом не познали, что такое истинно святое и ценное и что в порядке ценного является низшим и высшим, – до тех пор мы не сможем решить вопрос о правильном и справедливом праве. За этой первоначальной гностической задачей идет, в порядке ступеней правового опыта, задача критическая. В основе всякой исторической системы права далеко не всегда лежал подлинный гнозис. Историческое право родилось в смутном историческом потоке событий, в борьбе искаженных, злых и нечистых интересов. Представляется в высшей степени плодотворной задачей опознать, выразуметь и определить те фактические ценности, которые лежали и лежат в основе положительного, исторического, действовавшего и действующего права. Я думаю, что велико будет удивление, а может быть, и ужас, когда во всей исторической наготе предстанет перед человеком все то, чему, в конце концов, служит созданное им историческое право. С очевидностью откроется, что лежащие в основе его ценностные предпосылки не только не соответствуют идее ценностного порядка и ценностной иерархии, но и в значительной степени совпадают с отрицательными ценностями, покрывают собою прямое зло. Полезно провести эту критику не только по отношению к существующим институтам, но и по отношению к тем общественным идеалам, осуществлением которых люди мечтают заменить исторические несовершенства общества. Очень часто бывает, что идеалы эти по ценностным их предпосылкам еще хуже, чем историческая действительность. Здесь лежит объяснение, почему иногда человечество ужасается тому, что оно создало в результате своих многолетних мечтаний и суровой борьбы. Идеалы кажутся тогда каким-то наваждением, злым сном. Наконец, за этими двумя задачами следует последняя, тактическая. Человеческое общество живет в условии исторической необходимости, а потому оно не способно единым актом воплощать опознанное в действительности. Мало опознать истину и заблуждения, нужно еще уметь освободить людей от заблуждений и научить их истине. Нужно уметь духовный опыт познания сделать соборным опытом, считаясь с историческими условиями, построить на нем систему учреждений, которые отражали бы в себе истинно святое и ценное. Познание путей подобного воплощения ценностей или одухотворения правовой жизни и есть задача правовой тактики или правовой политики, т.е. искусства реализации ценностей. Выполнение всех этих трех означенных путей и является вторым существенным

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.598

шагом опыта усовершенствования права. Достигнутый в результате такого опыта правопорядок будет правопорядком справедливым. Справедливость как основная правовая ценность найдет в нем свое истинное воплощение. И потому в нем истинно обоснованными окажутся «права» и «обязанности» его членов. Основные определения права найдут в нем уже не номинальное и только фиктивное применение, но будут истинными определениями тех отношений, которые в нем создадутся и устроятся.

Достижение такого справедливого правопорядка является ли бесконечной задачей, или же оно реально возможно на известных стадиях исторического процесса? Я думаю, что оно всегда возможно и в то же время целиком для нас никогда не достижимо, – ив этом проявляется его истинная бесконечность. Менее всего правильно истолковывать требование подобного справедливого права, как какое-то бесконечное, никогда не достижимое стремление. Напротив, идеал справедливого права всегда должен считаться нами, как достижимый. Справедливый правопорядок есть единственно возможное, нормальное и здоровое состояние права. Всякий правовой организм нормально должен быть справедливым, и в нем должен, следовательно, присутствовать правовой идеал. Обусловливающее его здоровое правосознание и лежащее в его основе правильное сознание ценностей не суть какие-то запредельные свойства, о которых можно только мечтать. Духовная жизнь как условие здорового права есть не потусторонняя человечеству задача, но, в сущности, единственно правильный способ его существования. Но в то же время возвышение до полной духовности, конечно, есть «чудо преображения», невозможное в пределах обычных условий природного бытия. И если только при ее полном достижении возможно состояние совершеннейшего правосознания и совершеннейшего правового общения, то правовой идеал в этом конечном смысле для людей также неосуществим, как невозможна полная святость. В этом смысле правовой идеал не существует для эмпирического мира, запределен ему.

Что же касается до положительного права, то его более или менее совершенный характер зависит прежде всего от совершенного состояния правовой структуры. Если совершенен правовой субъект, если он правильно переживает и осуществляет правовой опыт и воплощает его результаты, положительная система права по содержанию своему не может быть не совершенной; формально же – в смысле правовой техники – в особенности же, в смысле техники писанного права, – положительному праву остается помнить старую формулу схоластики:

«Est autem lex honesta, justa, possibilis, secundum naturam, secundum patriae consuetudinem, loco temporique conveniens, necessaria, utilis, mani-festa quoque, ne aliquid per obscuritatem in captionem contineat, nullo private commodo, sed pro communi civium utilitate conscripta» («И это закон достойный, справедливый, сильный, отвечающий потребностям природы и отчизны, соответствующий месту и времени, необходимый, полезный и очевидный, установленный не ради удержания в плену невежества, и не ради личного блага, а для пользы гражданского общества»).

История философии права. Под ред. Керимова Д. А.  – СПб., Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998. С.599

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Печатается по изданию: Алексеев H. H. Основы философии права. Прага, 1924.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.