Предыдущий | Оглавление | Следующий

5

6

7

8

 

5

Как решается вопрос о субъекте права и субъективных правах в буржуазной юридической науке?

Отнюдь не претендуя на исчерпывающее освещение соответствующих теорий, мы постараемся кратко отметить лишь основные, важнейшие направления в этой области.

Проблема воли в праве привлекала внимание буржуазных ученых юристов главным образом в связи с исследованием именно этого вопроса и тесно связанного с ним вопроса о субъекте права. До Иеринга господствовала теория, считавшая, что содержанием субъективного права является воля индивида, и поэтому полагавшая, что единственным реальным субъектом прав является волеспособное лицо, т. е. человек. Первоначальное понятие о лице или субъекте права, по мнению Савиньи, должно совпадать с понятием о человеке, ибо «всякое право существует ради нравственной, каждому человеку присущей свободы» [1]. Вследствие этого первоначальное понятие о лице или субъекте права должно совпадать с понятием о человеке. Логическим выводом из этой посылки явилась фикционная теория юридического лица. После Савиньи волевая теория субъективного права наиболее последовательно защищалась Виндшейдом. По мнению Виндшейда, только человек является «лицом», ибо только человек имеет волю [2].

20

Уже Йеринг правильно подметил слабые стороны волевой теории субъективного права (Willenstheorie) в том ее виде, как она была сформулирована Савиньи, Виндшейдом и другими ее представителями, указав на противоречие между ее основным постулатом (субъект права — волеспособное лицо) и правовой действительностью (лица, лишенные разумной воли, признаются законом субъектами права). Критики Виндшейда .правильно указывали, что, определяя субъективное право как «ein Wollendurfen», он не заметил, что «хотеть» — «wollen» — относится только к акту воли, совершающемуся в психике человека, т. е. к воле, как к психическому акту, а не к праву, для которого имеет значение только «Willensbetatigung», т. е. обнаружение хотения действием [3]. По этой причине волевая теория не может быть применена даже по отношению к дееспособным субъектам, ибо право защищает не акт воления сам по себе, но его содержание [4].

По мнению других критиков, ошибка волевой теории заключалась не в том, что она выдвигала в качестве решающего момента волю, а в том, что она хотела, чтобы эта воля, с которой соединялось представление о юридической власти, была волей носителя права; между тем в действительности эта власть в правовом смысле может принадлежать и тому, кто ее не применяет (малолетнему, умалишенному) [5].

Пытаясь найти выход из указанных выше противоречий, Бирлинг как представитель волевой теории шришел к заключению, что дети и умалишенные не являются подлинными субъектами права. Воленеспособные лишь фингруются правопорядком в качестве лиц. Полностью недееспособные лица — это фиктивные субъекты, ограниченно-дееспособные — неполноценные, ограниченные субъекты права. Имущественные обязанности приписываются воленеспособным в силу фикции. Подлинным субъектом права является только тот, кто в состоянии признать правило поведения юридической нормой, т. е. человек, находящийся

21

в здравом уме — в состоянии, свидетельствующем о полном и нормальном развитии его духовных сил [6].

К еще более радикальным выводам пришел Гельдер. Он довел до логического конца основной тезис волевой теории о субъекте права как волеспособной и разумной личности и вопреки положительному праву отказался признать свойство юридической личности за недееспособным лицом. Субъектом права, по Гельдеру, является только физически и духовно зрелый человек. Права не могут принадлежать тому, кто лишен способности их воспринимать. Поэтому недееспособного нельзя считать подлинным собственником. Недееспособного собственника заменяет его законный представитель. Законное представительство означает замену частной компетенции, как содержания субъективного права, которая принадлежала бы данному лицу, если бы оно было дееспособно, должностной компетенцией другого лица — опекуна. Имущество подопечного, находящееся в управлении опекуна, — должностное имущество (Amtsvermogen). Однако Гельдер все же не решается назвать опекуна, управляющего имуществом подопечного, собственником этого имущества. Остается открытым вопрос: «то же является собственником должностного имущества?

Вместе с тем следует отметить, что Гельдер не отнес дееспособность к явлениям естественного порядка. Он понимал, что несовершеннолетние и душевнобольные неспособны лишь к некоторым, а не ко всем действиям, что речь идет не о естественной невозможности тех или иных действий, а об их юридической невозможности. Поэтому субъектом права для Гельдера является тот, кто может быть субъектом имеющей юридическое значение деятельности [7].

Развивая концепцию Гельдера, Биндер пришел к заключению, что право в субъективном смысле — это предоставленная индивиду правопорядком власть действовать (Macht zum Handeln). Сущность субъективного права заключается не в «wollendurfen», как этому учил Виндшейд, а в «handelnkonnen». В отличие от Савиньи и Гельдера Биндер считает, что воля как этическая категория не имеет ничего общего с правом. «Hanldelnkonnen как содержание

22

субъективного права не идентично с психологическим содержанием понятий «konnen» и «handeln». Право не является продуктом индивидуального сознания человека. Право — социальное явление. Поэтому не только человек может мыслиться субъектом права. Субъективное право не связано с психологическим актом воли. Однако юридическое действие индивида, по мнению Биндера, совпадает (zusammenfallt) с его действием в психологическом смысле. Кроме того, психологическая воля не безразлична для права, в частности, для гражданского права.

Исходя из развитых выше соображений, Биндер определяет дееспособность как способность к деятельности, имеющей юридическое значение — прежде всего как способность к совершению сделок. Правоспособность — это дееспособность к осуществлению права (Rechtsausubungs-handlungsfahigkeit). Душевнобольной и ребенок неправоспособны не потому, что они не обладают дееспособностью (как это утверждает Гельдер), а потому, что они неспособны к осуществлению права, к употреблению власти, составляющей содержание субъективного права. Поэтому, когда с согласия или молчаливого дозволения своего законного представителя подопечный совершает какие-либо действия по осуществлению своего права, эти действия надо рассматривать как действия, выполненные вместо (an Stelle) представителя. С точки зрения Биндера правоспособность параллельна дееспособности, ибо «все ограничения способности к совершению сделок образуют также ограничения способности к осуществлению прав». В конечном итоге, несмотря на различие методологических установок, Биндер приходит к тем же выводам, что и Гельдер: правоспособен в точном смысле этого слова только физически и духовно полноценный человек [8].

Биндер подметил связь, существующую (между психофизиологическими свойствами индивида и осуществлением субъективных прав. Положительной стороной учения Биндера является также трактовка им субъективного права как юридически обеспеченной власти, а не как проявления индивидуальной воли человека. Однако Биндер не сумел установить правильное соотношение, перекинуть мост между волей в психологическом смысле и субъективным правом

23

как сферой правовой мощи лица. Воля в психологическом смысле и воля юридическая (правовая власть, обеспеченная правопорядком) для Биндера лишь параллельно развивающиеся явления [9].

Против волевой теории в том ее виде, как она была сформулирована Савиньи и его последователями, выступил Иеринг со своей теорией интереса. Иеринг указал на то, что субъектами права являются не только волеспособные индивиды, но и дети, а также умалишенные, т. е. лица, не обладающие разумной волей [10]. Два момента создают, по мнению Иеринга, понятие права — субстанциональный, заключающийся в его практической цели, а именно пользование, выгода, и формальный, являющийся средством по отношению к этой цели, — исковая защита. «Первый момент — это ядро права, второй — защищающая его скорлупа... Понятие права покоится на юридической обеспеченности пользования, права суть юридически защищенные интересы» [11]. Субъект трава — это не волевой субъект, а субъект пользования [12]. Дети и умалишенные — субъекты пользования. Закон обеспечивает их интересы, поэтому они субъекты права.

Как известно, и теория Иеринга подверглась сокрушительной критике и уже давно считается преодоленной в буржуазной юридической науке. Критики Иеринга справедливо указывали на то, что интерес — это только цель, а не сущность права, что право — лишь средство обеспечения или охраны интересов. Отмечались случаи охраны интересов лица при отсутствии у него субъективного права. Кроме того, критики обращали внимание и на то, что субъективное право может существовать и при отсутствии

24

или утере интересов, что можно оставаться носителем субъективных прав даже вопреки интересу лица и т. д. [13].

Отрыв понятия субъекта права и субъективного права от социальной реальности, от психологических актов воли и от интереса был совершен Кельзеном и его последователями. То противопоставление сущего и должного, социального и нормативного, которое на кантианской основе стадо утверждаться в буржуазной юриспруденции в конце XIX в. было развито и завершено Кельзеном. По мнению Кельзена, субъект права — это искусственное мыслительное средство. «Лицо — это только персонифицированное выражение единства для комплекса (fur ein Bundel) юридических обязанностей и правомочий, т. е. для комплекса норм». Физическое лицо — не человек, как учит традиционная теория. Человек не принадлежит целиком правопорядку. Право признает обязанностью или правомочием лишь некоторые человеческие действия. Действительные психические переживания — юридически иррелевантны. Так называемая юридическая воля — это лишь особый прием вменения, указывающий, в каких случаях то или иное действие должно приписываться, «вменяться» тому или иному лицу. «Юридическое понятие лица или субъекта права выражает только единство множества обязанностей и прав, т. е. единство множества норм, которые определяют эти обязанности и права» [14]. С точки зрения Кельзена выражение «человек имеет права и обязанности» означает лишь, что поведение этого человека является содержанием юридических норм. Однако Кельзен вынужден признать, что только человеческие действия могут быть содержанием правовых норм: «...только человек... может быть правомочным или обязанным в том смысле, что его поведение становится... содержанием правовой нормы» [15].

25

Другие представители нормативного понимания права не решаются окончательно расстаться с человеком, как с первоначальным носителем прав и обязанностей, и создают сложные конструкции юридической личности и субъективного права, в основе которых в конечном счете лежит все та же трактовка лица как Zurechnungspunkt, т. е. как отнесение к определенной точке того поведения, которое составляет содержание юридических норм [16].

6

Что же такое субъект права и субъективное право с точки зрения развитых выше соображений о праве в объективном смысле? Охарактеризованный выше процесс превращения психологической воли в волю государственную и связанный с ним процесс образования юридических норм должен подвести нас к правильному ответу на этот вопрос.

Маркс и Энгельс указывают, что господствующие индивиды, проводя свою волю в форме закона, делают ее в то же время независимой от личного произвола, т. е. от такой индивидуальной воли, которая отклоняется от общественно необходимых условий существования господствующего класса, противоречит его интересам.

Обеспеченная юридическими нормами власть или, по выражению Маркса и Энгельса, личное господство или личная сила индивида есть общественное отношение, ко-

26

торое необходимым образом не связано с индивидуальной (психологической) волей человека, с осознанием им общеклассовых или общенародных интересов, защищаемых правом, с действительной позицией индивида в общественном процессе производства.

Личная сила индивида, выраженная в его правоспособности и в его субъективных правах, основывается на жизненных условиях, которые развиваются как общие для многих других индивидов, а не на свободе от этих условий. Вот почему жизненные условия (материальные условия существования) возводятся законом в действительные для всех условия, хотя далеко не все индивиды осознают общезначимость этих условий и в состоянии фактически, на деле их реализовать и достичь тех результатов, которых достигает данный господствующий класс в целом.

Разумеется, для членов подчиненных классов эти общие условия, поскольку они выражены в объективированной в правилах поведения воле господствующего класса, — главным образом лишь общие условия подавления. Однако это не исключает, а предполагает в ряде случаев, например, в буржуазно-демократических странах, известную общность интересов (общенациональные интересы), в частности, в те исторические моменты, когда нападение внешнего врага угрожает существованию данного государства (справедливые войны), а также известное равенство формальных возможностей для рабочего и капиталиста.

Таким образом, признаваемая объективным правом за

27

индивидом или определенным образом организованным коллективом (юридическим лицом) сфера юридической власти, именуемая субъективным правом, не является волей в психологическом смысле. Носителями прав и обязанностей являются лица, лица же — это не только индивиды, но и их объединения. Субъективное право не есть господство психологической воли индивида. Это положение необходимо иметь в виду, для того, чтобы правильно оценить известное и часто приводимое в марксистских юридических работах высказывание Маркса о юридическом отношении как волевом отношении. Маркс писал: «Чтобы данные вещи могли относиться друг к другу как товары, товаровладельцы должны относиться друг к другу как лица, воля которых распоряжается этими вещами, таким образом, один товаровладелец лишь по воле другого, следовательно каждый из них лишь при посредстве одного общего им обойм волевого акта, может присвоить себе чужой товар, отчуждая свой собственный. Следовательно, они должны признавать друг в друге частных собственников. Это юридическое отношение, формой которого является договор, — все равно, закреплен ли он законом «ли нет, — есть волевое отношение, в котором отражается экономическое отношение. Содержание этого юридического, или волевого, отношения дано самим экономическим отношением. Лица существуют здесь одно для другого лишь как представители товаров, т. е. как товаровладельцы. В ходе исследования мы вообще увидим, что характерные экономические маски лиц — это только олицетворения экономических отношений, в качестве носителей которых эти лица противостоят друг другу» [17].

Если внимательно вчитаться в это высказывание Маркса, то станет ясно, что Маркс, говоря о юридическом отношении как волевом отношении, имеет в виду не только психологические акты воли индивидов, но и обусловленную механизмом товарного производства необходимость рассматривать товаровладельцев, как лиц, воля которых распоряжается вещами-товаром. Конечно, без соответствующего психологического акта воли немыслим обмен. Но содержание прав и обязанностей продавца и покупателей как частных собственников предопределено условиями товарного производства.

28

Положение, высказанное Марксом, надо понимать не в том смысле, что при каждом акте обмена между товаровладельцами вновь и вновь совершается взаимный психологический акт признания ими друг друга частными собственниками, а в том смысле, что такое признание уже молчаливо предполагается независимо от того, способен или неспособен тот или иной индивид к психологическому акту воли. Ведь друг против друга здесь выступают товаровладельцы как лица, а не как психо-физиологические индивидуальности По Марксу, индивиды являются лицами, как представители товаров, т. е. как товаровладельцы, но сами товары — только вещественное воплощение тех отношений, которые складываются между людьми на основе общественного разделения труда.

Поэтому Маркс и говорит о товаровладельцах, как о носителях экономических отношений, о характерных экономических масках лиц, как об олицетворении этих отношений. Возвращаясь в дальнейшем к характеристике акта обмена как волевого отношения, Маркс еще раз подчеркивает: «Для того, чтобы это отчуждение стало взаимным, люди должны лишь молчаливо относиться друг к другу как к частным собственникам этих отчуждаемых вещей, а значит, и как к независимым друг от друга личностям» [18].

7

Итак, способность иметь права и обязанности (правоспособность) и субъективные права, на ее основе возникающие, суть отношения, характеризующие позицию индивида или коллектива людей в общественной организации труда, в процессе производства материальной и духовной жизни. В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс писали: «Существовавшие до сих пор производственные отношения индивидов должны выражаться также в качестве правовых и политических отношений В рамках разделения труда эти отношения должны приобрести самостоятельное существование по отношению к индивидам» [19].

Маркс и Энгельс имели в виду антагонистические общественные формации. Применимо ли это положение к социалистическому обществу? Коренное отличие экономических

29

законов социалистического общества от законов капитализма заключается в том, что экономические законы при социализме осуществляются посредством организованных действий строителей социалистического общества; эти организованные действия направляются и определяются советским государством и коммунистической партией, руководящей всей деятельностью трудящихся масс. Но и экономические законы социализма (план, закон стоимости, вознаграждение по труду и др.), поскольку они законы, являются выражением объективной необходимости [20]. Эта объективная необходимость осознана, прошла через сознание и волю тех, кто организует осуществление законов развития социалистической экономики в жизни. Однако на том этапе развития социалистического общества, который характеризуется сохранением принципа вознаграждения по труду, непреодоленным еще различием между рабочим классом и крестьянством, между трудом индустриальным и сельскохозяйственным, умственным и физическим, между трудом различных квалификаций и т. д., общественно-производственные отношения также выражаются и в юридических отношениях, приобретающих самостоятельное по отношению к индивидам существование, и тем самым в субъективных правах отдельных лиц или коллективов лиц.

И в социалистическом государстве производственные и соответствующие им юридические отношения приобретают самостоятельное существование по отношению к людям, однако плановое ведение хозяйства, основанное на социалистической собственности на орудия и средства производства и уничтожении эксплуатации человека человеком, устраняет фетишизацию этих отношений; эти отношения осознаются как необходимые членами социалистического общества. То обстоятельство, что экономика при социализме развивается по плану, что государство овладевает законами общественного развития и что при этом используется право как важнейшее средство организации и развития социалистических отношений, не устраняет объективности существования права. Каждому гражданину социалистического государства дозволено определенное (типическое, среднее) поведение, т. е. определенная мера поведения.

Конечно, способность своими действиями приобретать права и обязываться, именуемая дееспособностью, предпо-

30

лагает наличие воли в психологическом смысле. Воля как психический акт составляет необходимую предпосылку возникновения и в конечном счете осуществления права. Во-первых, без нее невозможно появление юридических норм, в которых выражается воля господствующего класса или общенародная воля, поскольку потребности данного общества должны пройти через сознание и получить свое отражение в соответствующих волевых актах компетентных органов государственной власти, осуществляющих законодательную (в широком смысле этого слова), административную и судебную деятельность; стало быть, без волевых актов невозможен процесс образования государственной воли. Во-вторых, без волевых актов невозможно осуществление того поведения, которое составляет содержание субъективных прав в конечном счете потому, что осуществлять свои права, например, пользоваться вещью, может и недееспособный собственник, т. е. лицо, неспособное к волевым актам, имеющим юридическое значение.

Но осуществление права лицом, лишенным или не достигшим зрелой воли, будучи гарантировано государством, обеспечивается поведением других способных к волевым актам лик, — законных представителей и всех тех, кто обязан воздерживаться от посягательств на чужую вещь. Поэтому лицами, или субъектами прав и обязанностей, являются и недееспособные. От их имени действуют, т. е совершают волевые акты, люди, достигшие физической и духовной зрелости. Однако волевая мощь или власть в юридическом смысле как частица или проявление социальной власти, принадлежит в этих случаях не представителю, а недееспособному представляемому. Воля как психический акт, не являясь содержанием субъективного права, составляет его необходимую предпосылку.

Нельзя не согласиться с теми, кто проводит различие между принадлежащей лицу властью, как содержанием субъективного права, и волей Воля, согласно этому воззрению, приводит в движение власть, предоставленную правопорядком субъекту. Власть или возможность, предоставляемая объективным правом лицу, — это возможность не фактическая, а юридическая. Это не «wollendurfen», ибо волю е психологическом смысле объективное право ограничить не может, a «handelndurfen», или «handelnkonnen», т. е. предоставление возможности действовать в рамках, очер-

31

ченных законом, хотя бы фактически данное лицо и не обладало волей в психологическом смысле.

Власть, принадлежащая лицу, обеспечивает его интересы. Речь идет об интересах, признанных законодателем достойными охраны. Достоин же охраны общий, типический интерес, а не отдельный, индивидуальный интерес. «Мы утверждаем, — говорит Салейль, — что субъективное право — это власть, поставленная на службу социально-значимым интересам (mis аu service dinterets de caractгue social) и приводимая в действие автономной волей». Поэтому, по мнению Салейля, всякое существо, имеющее к своим услугам автономную волю, могущую реализовать власть, направленную на достижение интересов, признанных социальными, является субъектом права [21].

8

Что касается характеристики поведения, составляющего содержание субъективного права, можно наметить следующие основные точки зрения. Одни считают, что решающим является не поведение самого субъекта права как участника данного правоотношения, а то поведение, которое он может требовать от субъекта обязанности.

По словам Шершеневича, «важно не то, что может субъект права, а чего не смеют субъекты обязанностей». Шершеневич опирается на Тона, по мнению которого «пользование юридически защищенными благами ни в коем случае не относится к содержанию права». Поэтому, по мнению Ганса Вольфа, субъективное право как правомочие — это только допускаемая правопорядком возможность отказа управомоченного от права требовать соответствующего поведения от обязанного лица; субъективное право — это рефлекс обязанности.

Однако тот же Шершеневич, выдвигающий в характеристике субъективного права момент отрицательный — запрет адресованный субъекту обязанности, не уверен окончательно в правильности своего вывода. «Осторожность заставляет, однако, не упускать из виду затруднения, — пишет он, — связанного с данным сейчас пониманием субъективного права. Не определяются ли обязанности пассивных субъектов тем, что позволяет закон активному

32

субъекту. Не устанавливаются ли пределы субъективного права с активной стороны, а не с пассивной. Может быть, пассивные субъекты узнают, от чего им надо воздержаться из того, что дозволено субъекту права» [22]. Шершеневич не решается ответить утвердительно на поставленные им самим вопросы.

Что же является решающим в содержании субъективного права — поведение самого субъекта прав как участника данного правоотношения или то поведение, которое он может требовать от субъекта обязанности?

Мы полагаем, что содержание субъективного права заключается не только в том, что запрещено делать обязанному лицу, но и в поведении, дозволенном субъекту. Одно невозможно без другого, и в том и другом случае речь идет об определенном поведении лиц, являющихся субъектами юридического отношения.

Трактовка субъективного права только как рефлекса обязанности, лежащей «а другом или на других лицах, есть одно из следствий распространенного в буржуазной юридической теории отрыва должного от сущего. Между тем сущее и должное — лишь ступени развития общественного , бытия. Должное, поскольку оно общественно-необходимо, превращается в сущее; сущее с своей стороны чревато должным. Однако неправильным было бы и другое утверждение, а именно, что содержание субъективного права заключается в дозволенном пользовании. Пользование — это осуществление субъективного права. Поэтому утверждают, что праву нет никакого дела до того, как личный собственник будет пользоваться своею вещью и будет ли он вообще ею пользоваться. Едва ли это правильно. Определение того, что могут делать управомоченные, является одновременно и определением того, что не смеют делать обязанные лица. Связанность поведения обязанных по отношению к собственнику лиц необходима и важна лишь в той мере, в какой она обеспечивает ему спокойное владение, пользование и распоряжение вещью. Само пользование — это не только фактическое отношение человека к вещи, но и определенное поведение, т. е. деятельность, выражающая отношение к другим лицам—субъектам обязанности. Поэтому в конечном счете субъективное право как юридическая власть (возможность и обеспеченность известного поведе-

33

ния) неразрывно связано с его осуществлением. Если субъективное право не осуществляется длительное время, оно прекращается.

С другой стороны, было бы неверно полагать, что пассивные субъекты узнают, от чего им надо воздерживаться, — как вести себя, руководствуясь только тем, что дозволено активному субъекту. Этот взгляд коренится в трактовке права как формы проявления индивидуальной свободы, а не как социального явления. То, что дозволено субъекту права юридической нормой, есть одна из сторон поведения, предусмотренная государственным авторитетом, притом поведения, имманентного данному строю общественных отношений. Это поведение для одних есть правомочие, для других — обязанность. Всякое субъективное право есть определенная мера поведения.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Savigny, System des heuti^en romischen Rechts, B. II, 1840, 2.

[2] Windscheid, Lehrbuch des Pandektenrechts, erster Band, neunte Auflae, bearbeitet v. Theodor Kipp, 1906, S. 219, 221.

[3] См. сводку высказываний о теориях субъективного права, в том числе и о Wilnstiore в работе Л. Л. Гервагена, Развитие учения о юридическом лице, СПБ, 1888, стр. 51 и далее.

[4] См. Мiсhоud, La theorie de la personnalite morale, t. I, Paris, 1924, p. 99—101.

[5] Salei lies, De la personnalite juridique, 1922, p. 502, 547.

[6] Bier ling-, Juristische Pnnzipienlehre, erstei Band, 1894, S. 201, 203—204, 207-208 и др.

[7] Holder, Naturliche und Juristische Personen, DOS, S. 117—119, 124, 126, 128—129 и др.

[8] Binder, Das Problem der juristischen Personlichkeit, Leipzig, 1907, S. 38, 41—42, 44-45, 48, 50, 54, 65—66.

[9] Впрочем, впоследствии Биндер изменил свою точку зэения и встал на неогегельянские позицил. В своел работе «Philosophic des Rechts» (Berlin, 1925) Биндер рассматривает субъекта права и субъективное право как формы осуществления социального разума и нравственной воли. Нравственная воля в качестве общественной воли предполагает отдельную, единичную волю, «но не в ее для себя бытии и не как сумму отдельных физических феноменов, а как деятельность общественного сознания в общественном действии» (S. 449, цитирую по работе Hans Wolff, Organschaft und juristische Person, erster Band, Berlin, 1933, S. 18—19).

[10] I her ing, Geist des romischen Rechts auf den verschiedenen Stufen seiner Entwicklung, dritter Teil, erste Abteilung, Leipzig, 1888, S. 326

[11] Там же, S. 338.

[12] Там же. S. 336.

[13] См. критику теории интереса у Петражицкого, Теория права и государства в связи с теорией нравственности, т. II, СПБ, 1910, стр. 367—374, у Шершеневича, Общая теория права, вып. III, стр. 601—694. Яростным противником теории интереса в дореволюционной русской правовой литературе являлся Е. Трубецкой —см. его «Лекции по энциклопедии права» М., 1917, стр. 161—164; см. также критику теории интереса у Michoud, указ, соч., t. I, p. 98—102, и у Salei lies, указ, соч,, р. 524—525, 535—543.

[14] Kelsen, Reine Rechtslehre. Einleitung in die rechtswissenschaft-Hche Problematik, 1934, S. 52—53.

[15] Kelsen, Allg-emeine Staatslehre, Berlinj 1925, S. 70.

[16] Так, например, по мнению Ганса Вольфа, «естественно-правовые» основы правосубъектности предполагают наличие воли и интереса. Сами по себе ни воля, ни интерес не являются ни правом, ни обязанностью, но, поскольку правовая норма может быть адресована только к разумному и волеспособному существу, только последнее и может быть субъектом обязанвости (PflichtssubiektoM). Обладание же правами не предполагает в качестве обязательного условия наличия воли и разума: так как все люди в той или иной степени являются носителями интересов — они суть субъекты прав (Rechtssubjekten). Несовершеннолетние — субъекты прав, но не обязанностей. Однако охарактеризованные выше «естественно-правовые» основы правосубъектности трансформируются правопорядком в юридико-технические понятия субъекта прав (Ве-rechtigungssubjekt) и субъекта обязанностей (Verpflichtimgssubjekt). Юридико-технические понятия — это определяемые положительным правом типизированные фактические составы (Tatbestflnde). Лицо — это Zurechnungspunkt; фактический состав отнесен к этому пункту таким образом, что в результате связи фактического состава с нормой выражается долженствование. Лицо в юридико-техническом смысле — это один из полюсов юридического отношения. Субъект права, объект права и правоотношение — все это только содержание юридической нормы. Юридическое отношение между А.и Б. —это не одно правоотношение, оно включает в себя отношение А. и отношение Б. к правопорядку, т. е. совокупность двух юридических отношений. Окончательным полюсом в отношении является только тот, в пользу или для обременения которого предписывается поведение. Лицо «есть только потенциальный конечный пункт нормативного субъективного вменения» — таков окончательный вывод Г. Вольфа. Правоспособность — не что иное, как дарованная позитивным правопорядком способность быть юридико-техническим носителем прав и обязанностей (Berechtigungen und Verpflichtungen). To, что делает опекун как представитель подопечного, вменяется последнему — именно подопечный является конечным пунктом вменения, субъектом в юридтжо-техническом смысле, между тем, как права и обязанности (Rechten und Pflichten), вменяемые представителю, суть права и обязанности в «естественно-правовом» смысле (Hans Wolff, Organ-schaft und juristische Person, erster Band: Juristische Person und Sfaats-person, Berlin, 1933, S. 100, 105-106, 117—119, 137—138, 145—149 150—151). Вольф не порывает окончательно с живым человеком. Поэтому он вынужден создать двухэтажную конструкцию субъекта права — в этом его отличие от Кельзена.

[17] Маркс и Энгельс, Соч., т. XVII, стр. 95—96

[18] Маркс и Энгельс, Соч., т. XVII, стр. 99.

[19] Маркс и Энгельс, Соч., т IV, стр.348.

[20] См. об этом ст. «Некоторое вопросы преподавания политической экономии» в журн «Под знаменем марксизма», 1943, № 7—8, стр. 66.

[21] Sa lei lies, De la personnalite juridique, 1922, p. 548—550; Шершеневич, Общая теория права, вып. Ill, M., 1912, стр. 574.

[22] Шершеневич, Общая теория права, вып. Ill, M., 1912, стр. 614.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.