Предыдущий | Оглавление | Следующий

Битвы не всегда решают успех войны, и добиться успеха – это для генералов искусство более высокое, чем искусство выигрывать сражения. Иной бесстрашно бросается в огонь, но это не мешает ему быть очень плохим офицером; и даже солдату, пожалуй, нужнее немного больше силы и выносливости, чем такая храбрость, которая не оберегает его от смерти. И не все ли равно для государства, как погибнут его войска: от лихорадки ли и простуды или от неприятельского оружия.

Если развитие наук вредно отражается на воинских качествах, то на свойствах моральных оно отражается еще более вредно. С первых же лет нашей жизни безрассудное воспитание изощряет наш ум[1] и извращает наши суждения. Я вижу повсюду бесчисленные заведения, где с большими затратами воспитывают молодежь, чтобы научить ее всему, но только не выполнению ее обязанностей. Ваши дети не будут знать своего родного языка, зато они научатся говорить на других языках, которые нигде не употребляются; они научатся слагать стихи, которые они сами

Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 44

едва ли смогут понимать, не умея отличать заблуждения от истины, они овладеют искусством делать их, с помощью благовидных доказательств, неразличимыми и для других; но они не будут знать, что означают слова: великодушие, справедливость, воздержание, человечность; сладостное слово «родина» никогда не дойдет до их слуха, и, если перед ними говорят о Боге, то не столько для того, чтобы они почитали Бога, сколько чтобы они его боялись*. Я бы предпочел, сказал один мудрец[2], чтобы мой ученик проводил время, играя в мяч, это, по меньшей мере, сделало бы его тело подвижным. Я знаю, что детей нужно как-то занимать и что праздность есть для них самая страшная опасность. Чему же они должны научиться? Вот, поистине, удивительный вопрос! Пусть они учатся тому, что они должны будут делать, когда станут мужами**, а не тому, что они должны позабыть.

Рассуждение о науках и искусствах    45

Наши сады украшены статуями, а наши галереи – картинами. Что же, по-вашему, изображают эти шедевры искусства, выставленные для всеобщего обозрения – защитников отечества или еще более великих людей, кои обогатили его своими добродетелями? Нет. Эти картины изображают все заблуждения сердца и ума[3], заботливо выбранные из древней мифологии и выставленные на обозрение нашим детям с их ранних лет, вне сомнения, для того, чтобы у них всегда были перед глазами примеры дурных поступков даже прежде, чем они выучатся читать.

Откуда рождаются все эти заблуждения, если не из пагубного неравенства[4], появившегося среди людей из-за различия дарований и унижения добродетелей? Вот самый очевидный результат всех наших занятий и самое опасное из всех их последствий. Уже не спрашивают больше о человеке, честен ли он, но – есть ли у него дарования; ни о книге, полезна ли она, но – хорошо ли она написана. Награды щедро расточаются остроумию, а для добродетели уже не остается никаких почестей. Есть тысячи наград за прекрасные речи, и ни одной – за прекрасные деяния. Пусть мне все скажут, можно ли сравнить славу лучшего из рассуждений, которые будут увенчаны наградами в этой академии, с заслугами того, кто учредил эти награды.

Мудрец вовсе не гонится за богатством, но он не равнодушен к славе; и когда он видит, как дурно она бывает распределена, его добродетель, которую дух соревнования оживил бы и сделал бы полезною для общества, начинает томиться и постепенно угасает в нищете и безвестности. Вот к чему должно в конце концов привести повсеместное предпочтение дарований приятных дарованиям полезным, и это слишком хорошо подтверждается и нашим опытом со времен обновления наук и искусств. У нас есть физики, геометры, химики, астрономы, поэты, музыканты, художники – у нас нет больше граждан; и если они еще и остались, рассеянные по нашим глухим деревням, то погибают там в бедности и пренебрежении[5]. Таково положение,

Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 46

до которого они теперь низведены; вот какие чувства выказываем мы тем, кто дает нам хлеб, а нашим детям молоко.

Я признаю, однако, что зло не столь велико, как оно могло бы быть. Всевышняя прозорливость, помещая рядом с вредоносными растениями обычные целебные травы, а в самом теле многих ядовитых животных противоядие от их укусов, научила властителей, которые суть ее слуги, подражать ее мудрости. И вот, следуя ее примеру, из самых недр наук и искусств, источников тысячи неурядиц, этот великий монарх[6], чья слава из века в век будет лишь возрастать, извлек эти знаменитые общества[7], наделенные одновременно опасным грузом человеческих знаний и священным бременем нравственности; общества, прославившиеся благодаря тому вниманию, которое они уделяют поддержанию чистоты нравов, и благодаря требованию такой чистоты нравов от новых членов.

Эти мудрые установления, упроченные его августейшим преемником[8] и послужившие образцом для всех королей Европы[9], послужат, по меньшей мере, уздою для литераторов, которые все поголовно, стремясь к чести быть принятыми в академии, будут следить за собою и будут стараться удостоиться этого в награду за полезные труды и безупречные нравы. Те из собраний, которые для соискания премий, присуждаемых за литературные достоинства, изберут темы, способные возродить в сердцах граждан любовь к добродетели, покажут, что такая любовь царит безраздельно среди их участников, и дадут народам столь редкое и приятное наслаждение увидеть, что ученые общества приносят человеческому роду не одни только приятные знания, но и благотворные наставления.

Пусть же не приводят мне в качестве возражения то, что есть для меня лишь новое доказательство моей правоты. Многочисленность принимаемых мер только слишком хорошо доказывает, что эти меры нужно принимать, и мы вовсе не ищем лекарства от несуществующих болезней. Почему же нужно, чтобы эти меры из-за их недостаточности носили все еще характер обычных лекарств? Многочисленность учреждений, созданных для пользы ученых, может еще более привлечь внимание к самим предметам наук и обратить умы к их изучению. Можно подумать, если судить по принимаемым предосторожностям, что зем-

Рассуждение о науках и искусствах    47

ледельцев слишком много и что следует бояться недостатка философов. Я вовсе не хочу приводить рискованное сравнение между земледелием и философией: этого никто бы не поддержал. Я только спрошу: что такое философия? что содержат писания наиболее известных философов? каковы уроки этих друзей мудрости? Если их послушать, разве нельзя их принять за толпу шарлатанов, что кричат каждый свое на общественной площади: идите ко мне, только я один никогда не ошибаюсь? Один утверждает, что тел вообще нет в природе и что все есть мое представление о них[10]; другой, – что нет ни иного вещества, кроме материи, ни иного бога, кроме вселенной[11]. Этот заявляет, что не существует ни добродетелей, ни пороков и что добро и зло в области нравственности – это выдумки[12]; тот – что люди суть волки[13] и могут со спокойною совестью пожирать друг друга. О, великие философы! Почему не оставляете вы для друзей и детей своих эти полезные уроки? вы бы сразу были за них вознаграждены, и мы не боялись бы найти в ком-нибудь из наших друзей или детей одного из ваших приверженцев.

Вот каковы они, эти удивительные люди, которым еще при жизни их современников так щедро расточали свое уважение и которым после кончины было уготовано бессмертие! вот те мудрые наставления, которые мы от них получили и которые мы передаем из поколения в поколение нашим потомкам! Разве язычество, подверженное всем заблуждениям человеческого разума, оставило потомству что-либо, что можно было бы сравнить с постыдными памятниками, которые уготовило ему книгопечатание, в царстве Евангелия? Нечестивые писания Левкиппа и Диагора[14] погибли вместе с ними – еще не было изобретено искусство увековечивать странные причуды человеческого разума; но благодаря типографским литерам* и тому

Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 48

применению, какое мы им находим, опасные заблуждения Гоббсов и Спиноз[15] сохраняются навеки. Прославленные писания, на которые не были способны невежественные и грубые отцы наши, соединитесь у наших потомков с этими еще более опасными сочинениями, что дышат испорченностью нравов нашего времени, и, все вместе, несите грядущим векам достоверную историю развития и успехов наших наук и наших искусств. Если прочтут они вас, у них не останется никаких сомнений относительно того вопроса, который мы сегодня поднимаем; и, если только не будут они еще безрассуднее, чем мы, то возденут руки к небу и скажут с горечью в сердце: «Боже всемогущий, ты, который властвуешь над умами, освободи нас от знаний и от пагубных искусств отцов наших и верни нам неведение, невинность и бедность – единственные блага, которые могут составить наше счастье и которые только и будут драгоценными в твоих глазах».

Но если успехи наук и искусств ничего не прибавили к нашему истинному счастью, если они испортили наши нравы и нанесли ущерб чистоте вкуса, что подумаем мы о толпе наивных писателей, что убрали перед храмом муз преграды, защищавшие доступ к нему и расставленные природою как испытание силы для тех, кого прельщает знание? Что подумаем мы об этих компиляторах, нескромно взломавших двери науки и впустивших в святилище ее чернь, недостойную приближаться к этому святилищу, тогда как следовало бы желать, чтобы все те, кто не может продвинуться далеко на поприще литературы, были отогнаны от входа в святилище и занялись ремеслами, полезными для общества? Тот, кто всю свою жизнь был бы скверным рифмоплетом, посредственным геометром, быть может, стал бы великим в изготовлении тканей. Никакие учителя не понадобились тем, кому природою было предназначено создать школу. Бэконы, Декарты и Ньютоны[16] – эти наставники человеческого рода, сами не имели никаких наставников; – и какие педагоги привели бы

Рассуждение о науках и искусствах    49

их туда, куда вознес этих людей их могучий гений? Заурядные учителя могли бы лишь ограничить их кругозор узкими рамками своих собственных возможностей. Ведь именно первые препятствия научили их прилагать усилия и помогли им преодолеть то огромное пространство, которое они прошли. Если и нужно позволить некоторым людям посвятить себя изучению наук и искусств, то лишь только тем, кто почувствует в себе силы, чтобы самостоятельно идти по их стопам и опередить их; этим немногим и следует воздвигать памятники во славу человеческого ума. Но если мы хотим, чтобы ничто не было ниже их гения, нужно, чтобы ничто не было ниже их ожиданий – вот то единственное поощрение, в котором они нуждаются. Душа незаметно приходит в соответствие с тем, что ее занимает, и лишь великие события создают великих людей. Первейший в красноречии был в Риме консулом[17], а, может быть, величайший из философов – канцлером Англии[18]. Как вы считаете, если бы один из них занимал лишь кафедру в каком-нибудь университете, а другой достиг лишь скромного академического содержания; как вы считаете, спрашиваю я, на их произведениях не сказалось бы их положение в обществе? Пусть же короли не гнушаются допускать в свои советы людей более всего способных быть для них хорошими советчиками; пусть откажутся они от этого давнего предубеждения, порожденного гордынею вельмож, что искусство править народами труднее, чем искусство их просвещать; будто легче заставить людей поступать хорошо по собственному желанию, чем принуждать их к тому же с помощью силы; пусть первоклассные ученые получат при дворе почетный кров; пусть они получат там единственную достойную их награду: возможность содействовать своим влиянием счастью народов, которые они научат мудрости; лишь тогда увидят люди, на что способны добродетель, наука и власть, возбуждаемые духом благородного соревнования и действующие в согласии на благо человеческому роду. Но до тех пор, пока с одной стороны будет только власть, а с другой – только знания и мудрость, ученые редко будут думать о великих вещах, государи будут совершать хорошие поступки еще реже, а народы будут все так же порочны, испорчены и несчастны.

Что до нас, людей обыкновенных, которым небо не отпустило столь великих дарований и которых оно не пред-

Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 50

назначает к подобной славе, то давайте по-прежнему останемся в тени. Не будем гнаться за известностью, коей мы не достигнем и которая при настоящем положении вещей никогда не воздаст нам того, что она нам стоила, если бы у нас были все права, чтобы ее добиться. Зачем же искать наше счастье в мнении других, когда мы можем его найти в самих себе. Предоставим другим заботу учить народы их долгу и ограничимся тем, что будем хорошо выполнять свой долг; нам нет нужды знать об этом больше.

О добродетель, возвышенная наука простых душ! Нужно ли, право, столько усилий и приспособлений, чтобы тебя познать? Разве не запечатлены во всех сердцах твои принципы? и разве, чтобы узнать твои законы, не достаточно ли уйти в самого себя и прислушаться к голосу своей совести, когда страсти безмолвствуют?[19] Вот истинная философия, научимся же ею довольствоваться; и, не завидуя славе тех знаменитых людей, которые достигают бессмертия в республике ученых, попытаемся провести между ними и нами то почетное различие, которое замечали когда-то между двумя великими Народами[20]: один из них умел хорошо говорить, а другой – хорошо поступать.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] ...безрассудное воспитание изощряет наш ум... – Руссо ведет эту критику с позиций, определяющих мотивы, развитые им впоследствии в «Эмиле». Ср. мысли об этом Монтеня, видевшего цель воспитания в том, чтобы сделать человека добрым и мудрым, а не сообщить ему ненужные знания («Опыты», кн. I, гл. XXVI, стр. 208).

* «Философские мысли» [«Философские мысли». – Как указывает эта ссылка, сделанная Руссо, данное место «Рассуждения» представляет собой выдержку из названного сочинения Дидро (гл. VIII). Так как оно вышло анонимно и было осуждено, то появление этой ссылки может быть объяснено двумя путями: либо эта фраза и примечание представляют собой одно из тех добавлений, которые Руссо сделал после того, как он отослал рукопись в Академию Дижона (см. выше, прим. 10), либо эту фразу внес Дидро, наблюдавший в связи с болезнью Руссо за печатанием «Рассуждения».].

[2] ...сказал один мудрец... – Имеется в виду Монтень (см. «Опыты», т. I, гл. XXXV, стр. 196).

** Таково было воспитание спартиатов, по свидетельству самого великого из их царей [...по свидетельству самого великого из их царей. – Имеется в виду Агесилай (399–358 гг. до н. э.), известный полководец, стремившийся к гегемонии Спарты. Монтень пишет, что, когда Агесилая спросили: чему, по его мнению, следует обучать детей, он ответил: «Тому, что им предстоит делать, когда они станут взрослыми» («Опыты», т. I, гл. XXV, стр. 182).]. «Достойно величайшего внимания, – говорит Монтень, – что в превосходном наставлении о государственном устройстве у Ликурга, поистине удивительном по своему совершенству и уделяющем однако столь много внимания прокормлению детей, как главной своей задаче, в самом этом пристанище муз, так редко упоминается об учении: как будто этому презирающему всякое иное ярмо юношеству вместо наших учителей наук дали лишь учителей доблести, благоразумия и справедливости» [...благоразумия и справедливости. – См. Монтень. «Опыты», кн. I, гл. XXV, стр. 181. Перевод исправлен.].

Посмотрим теперь, как говорит этот же писатель о древних персах: Платон, говорит наш автор, рассказывает [...Платон... рассказывает... – См. его «Первый Алкивиад», XVII.], что «старший сын их царствующей династии воспитывался следующим образом. После рождения его поручали не женщинам, но двум евнухам, пользовавшимся наибольшим доверием царей по причине их добродетели. Они заботились о том, чтобы сделать его тело красивым и здоровым, и, когда ему исполнялось семь лет, заставляли его садиться на коня и отправляться на охоту. Когда он достигал четырнадцатилетнего возраста, они передавали его в руки четверки: самого мудрого, самого справедливого, самого воздержанного и самого доблестного из всей нации. Первый учил его религии, второй – быть всегда правдивым; третий – побеждать свою жадность; четвертый – ничего не бояться» . Все, добавлю я, стремились сделать его благонравным и ни один – ученым.

«Астиаг, – говорится у Ксенофонта, – спросил у Кира [..Астиаг, – говорится у Ксенофонта, – спросил у Кира... – Астиаг – последний царь Мидии, низвергнутый его внуком, персидским царем Киром, покорившим эту страну в 550 г. до н. э. Рассказ этот, содержащийся в «Киропедии» Ксенофонта, Руссо заимствовал у Монтеня («Опыты», кн. I, гл. XXV, стр. 182). Ксенофонт (434–355 гг. до н. э.) – греческий историк и философ, ученик Сократа, автор трудов исторического, историко-политического и философского характера. Находился при дворе Кира-младшего, которого сопровождал в походе против его старшего брата Артаксеркса Мнемона (401 г. до н. э.). С десятью тысячами греков пробился к Геллеспонту (Черное море) и описал эту эпопею в «Анабазисе».] о его последнем уроке. В нашей школе, – отвечал тот, – высокий мальчик, имевший короткий хитон, отдал его одному из своих товарищей меньшего роста и забрал у того принадлежащий ему более длинный хитон. Когда наш наставник предложил мне быть судъею в этом споре, я рассудил, что следует сохранить такое положение вещей, и это будет удобнее всего для обоих. В ответ на это он мне доказал, что я поступил плохо; ибо я исходил только из соображений удобства, а следовало прежде всего иметь в виду справедливость, которая требует, чтобы ни у кого не отнимали силою то, что ему принадлежит; и еще сказал, что мальчика за это высекли точно так же, как секут нас в деревне, когда мы забываем первый аорист от глагола [Я бью (греч.).]. Мой учитель должен был произнести превосходную речь in genere demonstrative [В образцовом, показательном роде (лат.).], прежде чем убедил меня, что его школа может сравниться с тою».

[3] ...все заблуждения сердца и ума... – Руссо имеет в виду искусство Рококо, в частности, вероятно, живопись Буше, в которой мифологические сюжеты трактовались в эротическом духе.

[4] ...если не из пагубного неравенства... – Как было отмечено выше (стр. 342, примечание 10), существует предположение, что этот раздел был добавлен Руссо при подготовке рукописи «Рассуждения» к печати.

[5] ...погибают там в бедности и пренебрежении. – Это первое по времени проявление той глубокой симпатии к труженикам полей, которая станет затем характерной для всей системы взглядов Руссо.

[6] ...-этот великий монарх... – Людовик XIV (1643–1715); восхваление его не могло быть искренним.

[7] ...эти знаменитые общества... – Во Франции еще при Ришелье в Париже были учреждены Академия наук (1637), а затем Академия искусств (1648), Академия надписей и изящной словесности. В подражание им и под тем же названием «академия» в провинции стали возникать общества любителей наук и искусств, игравшие роль не столько научных, сколько культурно-просветительных центров (1700–Лион, 1705–Кан, 1726– Марсель, 1736–Руан, 1740–Дижон, затем – Бордо, Тулуза, а всего – более 40).

[8] ...его августейшим преемником... – Людовик XV (1710– 1774).

[9] ...послужившие образцом для всех королей Европы... – По примеру Франции академии стали учреждаться в Германии, России, Италии и в других странах.

[10] ...все есть мое представление о них... – Имеется в виду философия субъективного идеализма английского мыслителя Беркли (1684–1753), хорошо известная во Франции.

[11] ...ни иного бога, кроме вселенной. – Вероятно, здесь речь идет о французском философе-материалисте Ламетри (1709– 1751), чья «Естественная история души» появилась в 1745 г., а «Человек-машина» – в 1748 г.

[12] ...добро и зло в области нравственности – это выдумки. – Мысль об относительности этих понятий характерна для философии Просвещения. Например, Вольтер писал: «Добродетель и порок, добро и зло в каждой стране – это то, что полезно или вредно обществу».

[13] ...люди суть волки... – Это одно из первых выступлений Руссо против воззрений английского философа Т. Гоббса (1588– 1679), который свою ненависть к английской буржуазной революции XVII в. и убежденность в необходимости абсолютной, неограниченной власти монарха выразил в трактовке естественного состояния, как ожесточенной «войны всех против всех», конец которой якобы и кладет заключение договора с правителем о полном подчинении ему всех подданных. В то же время в этой концепции отразились и особенности враждебных взаимоотношений индивидуумов в системе буржуазных отношений, рано развившихся в Англии. Основными сочинениями Гоббса были: «О гражданине» (1642) и «Левиафан» (1651).

[14] Нечестивые писания Левкиппа и Диагора... – Левкипп – греческий философ V в. до н. э., которому приписывают создание атомистической теории и роль учителя Демокрита. Диагор – греческий философ V в. до н. э., который, став последователем атомистической теории Демокрита, пришел к отрицанию существования богов и надобности в религиозных таинствах и культах, за что и был прозван атеистом.

* Если посмотреть на ужасающие неурядицы, которые книгопечатание уже породило в Европе, если судить о будущем по тем успехам, которые делает зло изо дня в день, легко можно предвидеть, что наши властители не преминут приложить к изгнанию этого ужасного зла из своих государств столько же усилий, сколько потратили они на его распространение. Султан Ахмет [Султан Ахмет – Ахмет III (1703–1730), при котором в Константинополе появилась первая типография (1727).], уступая настояниям нескольких так называемых людей со вкусом, согласился устроить в Константинополе типографию, но едва был пущен в ход типографский пресс, как его пришлось уничтожить и выбросить части его в колодец. Говорят, что халиф Омар [Халиф Омар (634–644) – преемник Магомета; при нем завершилось объединение Аравии и одержаны победы над Персией и Византией. В 642 г. он покорил Египет.], когда его спросили о том, как поступить с Александрийской библиотекой, ответил в таких выражениях: «Если книги этой библиотеки содержат вещи, противоречащие Алькорану, – то они дурны и их следует сжечь, если же они содержат лишь те же учения, что и Алькоран, опять-таки сожгите их, потому что они излишни». Наши ученые приводили это рассуждение как верх нелепости [...как верх нелепости. – Руссо имеет в виду отрывок из «Опыта о нравах и духе народов» Вольтера, посвященный Аравии и магометанству (гл. VI), опубликованный в 1745 г. в журнале «Французский Меркурий».]. Однако же, представьте себе на месте Омара Григория Великого [Григорий Великий – римский папа Григорий I (ок. 540– 604). Дидро писал в «Философских мыслях» (№ XLIV), на которые Руссо ссылается выше, что Григорий Великий подражал отцам церкви, уничтожавшим произведения своих противников.], а вместо Алькорана – Евангелие, библиотека опять-таки была бы сожжена, и это было бы, быть может, самым прекрасным деянием этого знаменитого первосвященника.

[15] Спиноза – выдающийся голландский философ (1632– 1677); отрицательное отношение к нему Руссо объясняется тем, что он видел в нем атеиста.

[16] Бэконы, Декарты и Ньютоны... – Имена Декарта и Ньютона упоминаются уже в юношеской поэме Руссо «Сад в Шарметтах» и впоследствии не раз встречаются в его сочинениях, имя же английского философа Фрэнсиса Бэкона (1561–1626) он больше не упоминает. Причислил он его к наставникам человеческого рода в данном случае, несомненно, под влиянием Дидро, который считал Ф. Бэкона во многом учителем и предшественником создателей французской «Энциклопедии» в этом их предприятии.

[17] ...был в Риме консулом... – Речь идет о Цицероне (106–43 гг. до н. э.), выдающемся политическом деятеле и ораторе, избранном в 63 г. до н. э. римским консулом.

[18] ...величайший из философов – канцлером Англии. – Имеется в виду Ф. Бэкон (см. прим. 136).

[19] ...когда страсти безмолвствуют? – Это выражение мы встречаем у Мальбранша в предисловии к его «Розысканиям истины».

[20] ...между двумя великими народами... – Имеются в виду Афины и Спарта.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.