Предыдущий | Оглавление | Следующий

Во времена Энниев и Теренциев[1] – вот когда Рим, основанный пастухом[2] и прославленный земледельцами[3], начинает приходить в упадок. Но после Овидиев, Катул-

Рассуждение о науках и искусствах    31

лов, Марциалов[4] и этой толпы непристойных писателей, одни имена которых возмущают стыдливость, Рим, бывший когда-то храмом добродетели, превращается в театр преступлений, позор народов и игрушку варваров. Эта столица мира пала в конце концов под тяжестью ярма, которое она наложила на столь многие народы, и накануне дня ее падения одному из ее граждан был пожалован титул арбитра хорошего вкуса»[5].

А что скажу я о том центре Восточной империи[6], который по своему положению, казалось бы, должен был быть центром всего мира, об этом прибежище наук и искусств, изгнанных из остальной части Европы, быть может, скорее вследствие осмотрительности, нежели из варварства? Все, что в разврате и испорченности есть самого постыдного – в изменах, убийствах и отравлениях, – самого черного, все, что есть в скопищах всех преступлений самого жестокого, – вот что образует основу истории Константинополя; вот он, чистый источник, из которого просочились к нам знания[7], коими кичится наш век.

Но к чему нам искать в далеких временах доказательства той истины, подтверждения которой налицо перед нами? В Азии есть огромная страна[8], где литература в почете и ведет к самым высоким должностям в государстве. Если бы науки очищали нравы, если бы учили они людей проливать кровь за свое отечество, если бы внушали они мужество, то народы Китая должны были быть мудрыми, свободными и непобедимыми. Но если нет такого порока, который не властвовал бы над ними, если нет такого преступления, которое не было бы у них обычным, если ни познания министров, ни так называемая мудрость законов, ни многочисленность жителей этой обширной империи не смогли ее оградить от ига невежественного и грубого монгола[9], – то пригодились ли ей все ее ученые? Что получила страна от почестей, коими они осыпаны? Не то ли, что населяют ее рабы и злодеи?

Противопоставим этому картину нравов немногочисленных народов, которые, предохранив себя от этой заразы ненужных знаний, своими добродетелями создали собственное свое счастье и явили собою пример для других народов. Таковы были древние персы – удивительная нация, где изучали добродетель[10], как у нас изучают науку, которая с такою легкостью покорила Азию и которая,

Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 32

единственная, прославилась тем, что история ее установлений стала восприниматься как философский роман[11]. Таковы были скифы[12], о которых до нас дошли столь восторженные хвалебные отзывы. Таковы были германцы; перо, уставшее описывать преступления[13] и мерзости образованного, богатого и сластолюбивого народа, с чувством облегчения рисовало их простоту, невинность и добродетели. Таков был даже Рим во времена своей бедности и неведения; такой, наконец, показала себя до наших дней эта нация крестьян[14], столь превозносимая за храбрость, которую не смогли сломить бедствия, и за верность, которую не мог поколебать дурной пример*.

Отнюдь не по глупости предпочли эти последние упражнениям ума иные упражнения. Они не могли не знать, что в других странах праздные люди проводят жизнь в спорах о высшем благе, о пороке и о добродетели и что спесивые болтуны, расточая сами себе величайшие похвалы, все остальные народы смешивают в один, под одним презрительным прозвищем варваров. Но эти варвары присмотрелись к их нравам и научились презирать их ученость**.

Забуду ли я, что из самых недр Греции поднялся этот город, столь же знаменитый счастливым своим неведением, как и мудростью своих законов; эта республика скорее полубогов, чем людей, настолько добродетели их, казалось, превосходили все человеческое? О, Спарта, вечное посрамление бесплодной учености![15] В то время, как пороки, предводительствуемые изящными искусствами, вместе

Рассуждение о науках и искусствах    33

с ними проникали в Афины, где тиран с таким старанием собирал творения первого из поэтов[16], ты изгнала из своих стен искусства и художников, науки и ученых!

Исход событий показал цену этих различий. Афины стали обителью вежливости и хорошего вкуса, страною ораторов и философов; изящество строений соответствовало в этом городе изяществу языка: повсюду видны были там мрамор и холст, оживленные руками искуснейших мастеров; из Афин вышли эти удивительные произведения, которые будут служить образцами во все развращенные века. Лакедемон[17] являл собою менее блистательную картину. Там, – говорили другие народы, – люди рождаются добродетельными и кажется, что сам воздух этой страны внушает добродетель. От ее обитателей нам кажется лишь память о их героических деяниях. Разве такие памятники должны иметь для нас меньше цены, чем мраморные изваяния, что остались нам от Афин?

Некоторые мудрецы, правда, противостояли общему потоку и убереглись от порока в обители муз. Но послушайте, какое суждение высказал первый и самый несчастный из этих мудрецов[18] о художниках своего времени:

«Я изучил, – говорит он, – поэтов, и смотрю на них как на людей, чье дарование вводит в заблуждение их самих и других: они выдают себя за мудрецов, их считают таковыми, но они менее всего мудрецы.

От поэтов, – продолжает Сократ, – я перешел к художникам. Никто не был большим невеждою в искусствах, чем я; никто не был больше меня убежден, что художники владеют весьма замечательными секретами. Между тем я увидел, что их положение не лучше положения поэтов и что все они, и те и другие, пребывают во власти одного и того же предрассудка. Самые искусные из них достигли совершенства в своем деле и потому считают себя мудрейшими из людей. Это их самомнение заставило потускнеть в моих глазах весь блеск их знания: так что поставив себя на место оракула и вопрошая себя, кем бы я предпочел быть – самим собою или ими, – знать то, чему они научились, или же знать, что я ничего не знаю, я ответил самому себе и Богу: я хочу остаться самим собою.

Мы не знаем – ни софисты, ни поэты, ни ораторы, ни художники, ни я, – что есть истина, добро, красота. Но есть между нами то различие, что хотя эти люди ничего

Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 34

не знают, все они полагают, что знают кое-что; тогда как я, если и ничего не знаю, то, по меньшей мере, не имею на этот счет никаких сомнений. Так что все это превосходство, дарованное мне оракулом, сводится лишь к тому, что я твердо убежден в том, что мне неизвестно то, чего я не знаю».

Итак, вы видите, что самый мудрый из людей, по суждению богов, и самый ученый из афинян, по мнению всей Греции, Сократ, воздает хвалу неведению! Можно ли верить, что если бы вновь ожил он среди нас в наше время, наши ученые и художники заставили бы его изменить свое мнение? Нет, милостивые государи: этот справедливый человек продолжал бы презирать наши ненужные науки; он никак не способствовал бы приумножению той массы книг, коими засыпают нас со всех сторон, и он оставил бы, как он это и сделал, в назидание своим ученикам и нашим внукам лишь свой пример и память о своих добродетелях. Вот так хорошо поучать людей.

Сначала Сократ в Афинах, за ним Катон Старший в Риме[19] обрушились на этих коварных и хитрых греков, которые создавали соблазны для добродетели и ослабляли мужество своих сограждан. Но науки, искусства и диалектика все же восторжествовали: Рим переполнялся философами и ораторами; военная дисциплина оказалась в пренебрежении; к земледелию стали относиться с презрением; люди разделились на секты и забыли об общем отечестве. Вместо священных слов: свобода, бескорыстие, повиновение законам, появились имена: Эпикур, Зенон, Аркесилай[20]. С тех пор, как среди нас начали появляться ученые, – говорили их собственные философы, – добродетельные люди сокрылись[21]. До тех пор римляне довольствовались тем, что поступали добродетельно; все погибло, когда они начали изучать добродетель.

О, Фабриций![22] Что почувствовала бы ваша великая душа, если бы на ваше несчастье, вновь вызванный к жизни, вы увидели пышное обличив Рима, который спасен был некогда вашей рукою и который честное ваше имя прославило больше, чем все его завоевания? «Боги! – сказали бы вы, – во что превратились эти соломенные крыши и скромные очаги, где некогда обитали умеренность и добродетель? Какое пагубное великолепие сменило римскую простоту? Что это за незнакомый язык?[23] что за изнежен-

Рассуждение о науках и искусствах    35

ные нравы? что означают эти статуи, эти картины, эти здания? Безумные, что вы наделали? Вы, повелители народов, вы превратились в рабов тех никчемных людей, которых вы покорили![24] Риторы – вот кто правит вами! Для того, чтобы обогатить архитекторов, художников, скульпторов и комедиантов – вот для чего оросили вы вашею кровью Грецию и Азию! Останки Карфагена стали добычею флейтиста![25] Римляне, спешите же уничтожить эти амфитеатры; разбейте эти мраморные изваяния, сожгите эти картины! Изгоните рабов, которые вас себе подчиняют, и пагубные искусства их, вас развращающие. Пусть другие руки прославляют себя ненужными дарованиями; единственное дарование, достойное Рима, – это завоевание мира, чтобы установить в нем царство добродетели[26]. Когда Киней принял наш сенат за собрание царей[27], он не был ослеплен ни ненужною пышностью, ни изысканною утонченностью; он не услышал там никчемного красноречия, в котором изощряются и находят наслаждение праздные люди. Что же увидел Киней такого величественного? О, граждане! он увидел зрелище, какого никогда не дадут вам ни ваши богатства, ни все ваши искусства, самое прекрасное зрелище, которое когда-либо видели под небесами: собрание двухсот добродетельных людей, достойных повелевать в Риме и править землею».

Но давайте перенесемся через века и пространства и посмотрим, что произошло в наших странах и у нас на глазах; или нет – лучше отбросим отвратительные картины, которые могли бы задеть нашу чувствительность, и избавим себя от труда повторять то же самое под другими названиями. Не напрасно вызвал я тень Фабриция и заставил ли я сказать этого великого человека хоть что-нибудь такое, чего я не смог бы вложить в уста Людовика XII или Генриха IV?[28] В наше время, правда, Сократу не пришлось бы выпить сок цикуты, но ему пришлось бы испить нечто еще более горькое – отвратительные насмешки и презрение, что во сто раз хуже, чем смерть.

Вот каким образом роскошь, распущенность и рабство во все времена становились наказанием за все исполненные гордыни попытки выйти из счастливого неведения, в которое погрузила нас вечная Мудрость. Густая пелена, которою покрыла она все свои действия, казалось, достаточно предупреждала нас о том, что она вовсе не предназначала

Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 36

нас для ненужных и пустых разысканий. Но сумели ли мы воспользоваться или безнаказанно пренебречь хоть одним из ее уроков? Народы, знайте же раз навсегда, что природа хотела уберечь вас от знания, как мать, которая вырывает опасный предмет из рук своего дитяти; что все тайны, которые она от нас скрывает, – это беды, от которых она нас ограждает; что трудности учения – это не меньшее из ее благодеяний. Люди испорчены; они могли бы быть еще хуже, если бы имели несчастье родиться учеными.

Сколь унизительны для человечества подобные размышления! сколь должна от них страдать наша гордость! Как! честность – это дочь невежества? науки и добродетель – несовместимы? Каких только выводов нельзя сделать из этих предпосылок? Но чтобы примирить эти кажущиеся противоположности, нужно лишь увидеть, как напрасны и пусты те горделивые названия, которые нас ослепляют и которые мы так легко даем человеческим знаниям. Рассмотрим же науки и искусства сами по себе: посмотрим, к чему должны привести их успехи; и без колебаний примем все те выводы из наших рассуждений, которые окажутся в согласии с выводами истории.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Во времена Энниев и Теренциев... – Римский поэт Энний Квинт (239 – 169 гг. до н. э.), автор «Анналов», рассматривающихся как национальный эпос, и комедиограф Теренций Публий (195 – 159 гг. до н. э.) воспринимаются Руссо не только как современники периода упадка Рима, но, в прямом соответствии с центральной концепцией данного «Рассуждения», как одни из виновников этой катастрофы. Причина этого заключается в том, что они воплощают в себе эллинофильскую культуру, противостоящую наследию римской старины.

[2] ...Рим, основанный пастухом... – Согласно Плутарху, мифические основатели Рима – Ромул и Рем – были пастухами.

[3] ...прославленный земледельцами... – Мысль эта может иметь два оттенка – солдаты Рима, принесшие ему славу внешних завоеваний, в большинстве своем были крестьянами; земледелие занимало почетное положение в нравах и воззрениях Рима времен республики.

[4] Но после Овидиев, Катуллов, Марциаллов... – Творчество этих поэтов I в. до н. э. и I в. н. э., знаменовавшее собой высший подъем культуры Рима, определяет для Руссо его упадок, вероятно, вследствие любовных и шуточных мотивов и сюжетов их произведений.

[5] ...был пожалован титул «арбитра хорошего вкуса». – Автор романа «Сатирикон» Петроний (I в. н. э.) был удостоен звания «арбитр изящного» («arbiter elegantiae») (Тацит. Анналы, XVI, 18).

[6] А что скажу я о том центре Восточной империи... – Имеется в виду Константинополь, ставший столицей восточной части Римской империи после ее распада на два государства.

[7] ...вот он, чистый источник, из которого просочились к нам знания... – Руссо разделял распространенную в его время отрицательную оценку Византии и ее центра – Константинополя, и потому выступает против иной точки зрения, сторонники которой, в частности, Дидро, видели именно в Византии источник ознакомления Европы с наследием античной культуры.

[8] В Азии есть огромная страна... – Имеется в виду Китай.

[9] ...от ига невежественного и грубого монгола... – Монголы напали в X в. на Китай. По-видимому, имеется в виду внук Чингисхана Кублай, положивший начало монгольской династии Юань в Китае (1280 – 1367).

[10] ...нация, где изучали добродетель... – Это – традиционная идеализация древних персов; Монтень в «Опытах» (кн. I, гл. XXV) приводил сообщение греческого историка Ксенофонта (434 – 355 гг. до н. э.) о том, что персы обучали своих детей «добродетели, как другие народы обучают своих детей наукам».

[11] ...история ее установлений стала восприниматься как философский роман. – Речь идет о книге Ксенофонта «Киропедия» (De Cyri institutione) (см. Монтень. Опыты, кн. I, гл. XXV).

[12] Таковы были скифы... – История этого народа, мало известная в фактическом отношении, питала в XVIII в. представление о добрых и счастливых дикарях. Историк Роллен, ссылаясь на римского автора II в. Юстина, писал, что скифы жили «в состоянии невинности и простоты», что им были неведомы ни искусства, ни пороки.

[13] ...перо, уставшее описывать преступления... – Имеется в виду римский историк Тацит (54 г. – ок. 117 г. н. э.), который в своих книгах «История» и в особенности «Анналы» гневно осуждает преступные деяния верхов Рима времен Клавдия и Нерона. Но Руссо неверно представляет себе последовательность создания Тацитом его произведний, ибо написание «Германии», с сочувственным описанием нравов ее первобытных обитателей, предшествовало созданию «Анналов», откуда Руссо в 1754 г. начинал делать переводы.

[14] ...эта нация крестьян... – Имеются в виду швейцарцы.

* Я не осмеливаюсь говорить здесь о счастливых народах, не ведающих даже названий тех пороков, с которыми нам так трудно справляться, об этих дикарях Америки, чей простой и естественный уклад жизни Монтень без колебаний предпочитает не только законам Платона [...чей... уклад жизни Монтень без колебаний предпочитает не только законам Платона... – см. «Опыты» (кн. I, гл. XXXI, «О каннибалах»). Для понимания генезиса социальных идей Руссо важен монолог, обращенный Монтенем к мудрецам древности: «Вот народ, – мог бы сказать я Платону, – у которого нет никакой торговли.., никаких признаков власти.., никаких следов рабства, никакого богатства, никаких наследств, никаких разделов имуществ... Насколько далеким от совершенства пришлось бы ему признать вымышленное им государство!» (там же).] , но даже всему тому самому совершенному, что философия когда бы то ни было сможет изобрести для управления народами. Он приводит тому множество разительных примеров для тех, кто способен этим восхищать ся. «Но ведь, – говорит он, – они не носят коротких штанов»[ . «Но ведь, – говорит он, – они не носят коротких штанов!» – Эти заключительные слова названной выше XXXI гл. I кн. «Опытов» Монтеня произносятся автором после его беседы с одним из трех туземцев, прибывших в 1562 г. в Руан, и связаны с той особенностью одежды индейцев, что они носили длинные брюки (заимствованные от них североамериканскими колонистами, а уже от них – европейцами). Вот почему в оригинале и говорится о том, что туземцы эти не носят hault-de-chaussees, коротких штанов с чулками, впоследствии, когда они стали исключительно частью костюма дворянства, известных под названием culottes. Но hault-de-chaussees могло означать также и нижнее белье.].

* По совести, пусть мне скажут, какого мнения должны были быть сами афиняне о красноречии, когда они его так старательно изгоняли из неподкупного совета, чьи приговоры не оспаривали сами боги? Что думали римляне о медицине, когда изгнали ее из своей Республики? A когда кое-какие остатки человечности заставили испанцев запретить своим законникам въезд в Америку, какое представление должны были они иметь о юриспруденции? Не скажете ли вы, что они думали одним этим поступком искупить все зло, которое они причинили этим несчастным индейцам?[ См. Монтень. Опыты, кн. III, гл. XIII, стр. 357.]

[15] О, Спарта, вечное посрамление бесплодной учености – Противопоставление Спарты и Афин (набросок на эту тему сохранился среди фрагментов его сочинений) Руссо воспринимал сквозь призму традиции. Например, Монтень писал: «Говорят, что ораторов, живописцев и музыкантов приходилось искать в других городах Греции, но законодателей, судей и полководцев – только в Лакедемоне. В Афинах учили хорошо говорить, здесь – хорошо действовать» («Опыты», кн. I, гл. XXV, стр. 182). Перифразой этой формулы Руссо заканчивает данное «Рассуждение».

[16] ...где тиран с таким старанием собирал творения первого из поэтов... – Употребление Руссо термина «тиран» в ряде случаев восходит к античному, отнюдь не отождествлявшему его с понятием о деспоте (см. об этом в тексте «Общественного договора», стр. 272 – 273). Руссо имеет в виду афинского тирана Лисистрата (ок. 600 – 527 гг. до н. э.), при котором, согласно преданию, собраны и сведены в единое целое отдельные песни поэм Гомера «Илиада» и «Одиссея», сохранявшиеся до того лишь в памяти певцов-рапсодов.

[17] Лакедемон. – В древности юго-восточная, гористая часть Пелопоннесского полуострова именовалась Лаконика, почему государство Спарта известно было также под именем Лакедемона.

[18] Речь идет о Платоне, вольный перевод выдержки из произведения которого «Апология Сократа» приводится ниже. Руссо не читал по-гречески. В 1693 г. Жири издал французский перевод этого сочинения.

[19] Сначала Сократ в Афинах, за ним Катан Старший в Риме... — Образы эти в глазах Руссо символизируют лагерь защитников патриархальной старины, с простотой ее быта и нравов. См. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Марк Катон, т. I, ст. 430–451.

[20] ...появились имена: Эпикур, Зенон, Аркесилай. — Противопоставление имен этих философов, представителей весьма различных направлений, даже боровшихся между собой (материализм, стоическая школа и скептицизм), свободе и бескорыстию носит произвольный характер и призвано выразить осуждение философии как таковой.

[21] С тех пор, как среди нас начали появляться ученые, ...добродетельные люди сокрылись. — Это перевод цитаты из 95-го «Послания к Луцилию» римского философа и поэта Сенеки (жил в 6—65 гг. н. э.). Руссо нашел ее скорее всего в «Опытах» Монтеня (кн. I, гл. XXV), где она подкрепляет положение о том, что наука «не учит нас ни правильно мыслить, ни правильно действовать». Один из соперников Руссо на конкурсе в Дижонской академии, Грослей, избрал эти слова Монтеня своим девизом.

[22] Эта так называемая прозопопея Фабриция была первоначальным ядром всего «Рассуждения» (см. «Исповедь». — Избр. соч., т. III, стр. 306) и стала его идейным и композиционным центром. Руссо вложил ее в уста исторического персонажа Гая Фабриция Лусцина, консула 287 и 282 гг. до н. э., чье имя стало впоследствии образцом староримских добродетелей. Черты этого образа Руссо взял у Плутарха (см. «Сравнительные жизнеописания». Жизнь Пирра, т. II, стр. 5—55). Традиционную обрисовку этой фигуры содержала книга Мабли («О римлянах и французах», 1740).

[23] Что это за незнакомый язык? — Речь идет о широком распространении в Риме греческого языка.

[24] ...превратились в рабов тех никчемных людей, которых вы покорили! — Имеются в виду греки: родина их была покорена Римом, а это имело следствием энергичное проникновение в него греческой культуры.

[25] Останки Карфагена стали добычею флейтиста! — Подразумевается император Нерон (37—68 гг. н. э.). См. Светоний. Нерон, 10.

[26] ...это завоевание мира, чтобы установить в нем царство добродетели. Пример свойственной Руссо идеализации Древнего Рима.

[27] Когда Киней принял наш Сенат за собрание царей... – Киней Фессалийский (III в. до н. э.), ученик Демосфена и сам знаменитый оратор, отправленный в Рим в качестве посла Пирром, царем Эпира, у которого он находился на службе, сообщил, что «Сенат показался ему собранием царей» (Плутарх, Сравнительные жизнеописания, т. II, стр. 52). В его устах это, видимо, должно было звучать как похвала.

[28] ...чего я не смог бы вложить в уста Людовика XII или Генриха IV? – Пример либо некритически усвоенной идеализации образа этих монархов, характерного для просветителей (например, для Вольтера), либо следования традиции, независимо от личного отношения к ней самого Руссо.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.