Предыдущий | Оглавление | Следующий

I. Внутреннее государственное устройство для себя

а) Власть государя

 

§ 272

Государственное устройство разумно, поскольку государство различает и определяет внутри себя свою деятельность в соответствии с природой понятия, причем так, что каждая из этих властей есть сама в себе тотальность посредством того, что она действенно имеет и содержит в себе другие моменты; и так как они выражают различие понятия, они всецело остаются в его идеальности и составляют лишь одно индивидуальное целое.

Примечание. О государственном устройстве, как и о самом разуме, в новейшее время идет бесконечная болтовня, и в Германии наиболее плоские утверждения преподносят миру те, кто убедил себя в том, что они лучше всех, и даже единственные, понимают, что такое государственное устройство, причем все остальные, и прежде всего правительства, ничего в этом не понимают; свое

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 308

неоспоримое право на это понимание они видели в том, что основу всех их поверхностных утверждений составляют якобы религия и благочестие. Неудивительно, что эта болтовня привела к тому, что разумным людям слова «разум», «просвещение», «право» и т. д., а также «государственный строй» и «свобода» стали внушать отвращение и стало казаться постыдным участвовать в обсуждении вопроса о политическом строе. Однако можно по крайней мере надеяться на то, что следствием этого пресыщения будет более всеобщее распространение убеждения, что философское познание подобных предметов может сложиться не из резонерства, а из соображений целей, оснований и полезности, а тем более не на основе душевных движений, любви и воодушевления, а только на основе понятия, и что те, кто считает божественное непостижимым, а познание истины пустой затеей, должны воздержаться от участия в обсуждении этих вопросов. Во всяком случае ни эта непереваренная болтовня, ни эта назидательность, которые они черпают из глубин своей души и восторженности, притязать на внимание философии не могут.

Из ходячих представлений, относящихся К § 269, следует упомянуть представление о необходимом разделении властей в государстве – чрезвычайно важном определении, которое, взятое в своем истинном смысле, с полным правом могло бы рассматриваться как гарантия публичной свободы; но именно те, кто мнят, что говорят о нем с восторженностью и любовью, ничего о нем не знают и знать не хотят, ибо в нем именно и заключается момент разумной определенности. Принцип разделения властей и содержит существенный момент различия, реальной разумности; однако в понимании абстрактного рассудка в нем заключается частью ложное определение абсолютной самостоятельности властей по отношению друг к другу, частью одностороннее понимание их отношения друг к другу как негативного, как взаимного ограничения. При таком воззрении предполагается враждебность, страх каждой из властей перед тем, что другая осуществляет против нее как против зла, и вместе с тем определение противодействия ей и установление посредством такого противовеса всеобщего равновесия, но не живого единства. самоопределение понятия внутри себя, а не какие-ие цели и соображения полезности представляет собой источник абсолютного происхождения различенных властей, и лишь благодаря ему государственная органи-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 309

зация есть внутри себя разумное и отображение вечного разума. О том, как понятие, а затем, более конкретно, идея определяют себя в самих себе и тем самым абстрактно полагают свои моменты всеобщности, особенности и единичности, можно узнать из логики – но, разумеется, не из общепринятой. Вообще брать своим исходным пунктом негативное, в качестве первого – ведение зла и недоверие к нему и, исходя из этой предпосылки, хитроумно изобретать плотины, которые для своего действия нуждаются лишь в противостоящих им плотинах, – все это характеризует по мысли негативный рассудок, по умсь настроению – воззрение черни (см. выше,§ 244). Самостоятельностью властей, например исполнительной и законодательной, как их обычно называют, непосредственно положено, как мы это видели в большом масштабе, разрушение государства – или, поскольку государство по существу сохраняется, возникает борьба, в результате которой одна власть подчиняет себе другую и тем самым создает единство, какой бы характер оно ни носило, и, таким образом, спасает существенное, пребывание государства.

Прибавление. В государстве не следует желать ничего, что не есть выражение разумности. Государство – это мир, созданный духом для себя; поэтому оно имеет определенное в себе и для себя сущее продвижение. Как часто говорят о мудрости Бога, проявляющейся в природе. Однако не следует думать, что физический мир природы выше, чем мир духа, ибо, насколько дух выше природы, настолько же государство выше физической жизни. Поэтому государство следует почитать как нечто божественное в земном и понимать, что если трудно постигнуть природу, то еще бесконечно более трудно постигнуть государство. В высшей степени важно, что в новейшее время обретены определенные воззрения на государство вообще и что такое внимание уделяется обсуждению и созданию конституций. Но этого недостаточно; необходимо, чтобы к разумному делу подходили с разумным воззрением, знали бы, что существенно и что не всегда существенно то, что прежде всего бросается в глаза. Власти в государстве должны, в самом деле, быть различены, но каждая должна в самой себе образовать целое и содержать в себе другие моменты. Говоря о различенной деятельности властей, не следует впадать в чудовищную ошибку, понимать это в том смысле, будто каждая власть должна пребывать для себя абстрактно, так как власти должны быть различены толь-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 310

ко как моменты понятия. Если же, напротив, различия пребывают абстрактно для себя, то совершенно ясно, что две самостоятельности не могут составить единство, но должны породить борьбу, посредством которой будет либо расшатано целое, либо единство будет вновь восстановлено силой. Так, в период французской революции то законодательная власть поглощала так называемую исполнительную власть, то исполнительная – законодательную власть, и нелепо предъявлять здесь моральное требование гармонии, ибо если мы отнесем все к сердечным побуждениям, то, безусловно, избавим себя от всякого труда; но хотя нравственное чувство и необходимо, оно не может само по себе определять государственные власти. Следовательно, все дело в том, чтобы определения властей, будучи в себе целым, в существовании все вместе составляли понятие в его целостности. Если обычно говорят о трех властях, о законодательной, исполнительной и судебной, то первая соответствует всеобщности, вторая – особенности, но судебная власть не есть третий момент понятия, ибо ее единичность лежит вне указанных сфер.

§ 273

Политическое государство распадается, следовательно, на следующие субстанциальные различия:

a) на власть определять и устанавливать всеобщее – законодательную власть;

b) на власть подводить особенные сферы и отдельные случаи под всеобщее – правительственную власть;

c) на власть субъективности как последнего волевого решения, власть государя, в которой различенные власти объединены в индивидуальное единство и которая, следовательно, есть вершина и начало целого – конституционной монархии.

Примечание. Развитие государства в конституционную монархию – дело нового мира, в котором субстанциальная идея обрела бесконечную форму. История углубления мирового духа внутрь себя, или, что то же самое, свободного формирования, в котором идея отпускает от себя свои моменты – и это только ее моменты – в качестве тотальностей и именно поэтому содержит их в идеальном единстве понятия, в чем и состоит реальная разумность, – история этого подлинного формирования нравственной жизни есть дело всемирной истории.

Старое деление форм государственного устройства на монархию, аристократию и демократию[1] имеет своей

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 311

основой еще не разделенное субстанциальное единство, которое еще не достигло своего внутреннего различения (развитой организации внутри себя), а следовательно, глубины и конкретной разумности. Для этой точки зрения древнего мира такое разделение поэтому истинно и правильно, ибо различие в том субстанциальном, не дошедшем внутри себя до абсолютного развертывания единстве есть по существу различие внешнее и являет себя прежде всего как различие числа тех, которым, согласно этой точке зрения, имманентно это субстанциальное единство. Эти формы, которые, таким образом, принадлежат различным целостностям, в конституционной монархии низведены до моментов; монарх – один; в правительственной власти выступает несколько человек, а в законодательной власти – вообще множество. Но подобные чисто количественные различия, как было уже сказано, лишь поверхностны и не сообщают понятия предмета. Неуместны также, как это делается в новейшее время, бесконечные разглагольствования о наличии демократического и аристократического элементов в монархии, ибо определения, которые при этом имеются в виду, именно потому, что они имеют место в монархии, уже не представляют собой что-либо демократическое или аристократическое. Существуют такие представления о государственном устройстве, в которых высшим считается лишь абстракция правящего и приказывающего государства и остается нерешенным, даже считается безразличным, стоит ли во главе такого государства один, несколько или все. «Все эти формы, – утверждает Фихте в своем «Естественном праве», ч. I, с. 196, – если только имеется эфорат (придуманное им учреждение, которое должно служить противовесом верховной власти) – правомерны и могут создавать и сохранять в государстве всеобщее право»[2]. Такое воззрение (как и открытие упомянутого эфората) происходит из вышеуказанной поверхностности понятия о государстве. При очень простом состоянии общества эти различия в самом деле имеют небольшое значение или вообще не имеют никакого значения; Моисей, например, не вносит в своих законах никаких изменений в учреждения на тот случай, если народ пожелает иметь царя, он только добавляет обращенное к царю требование, чтобы он не умножал себе коней, жен, серебра и золота (5. Кн. Моисея 17, 16 след.)[3]. В известном смысле можно, впрочем, утверждать, что и для идеи эти три формы (включая и монархическую в том ограниченном ее значении, в котором она ставится рядом с аристократической и

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 312

демократической) безразличны, однако в противоположном только что изложенному смыслу, поскольку все они не соответствуют идее в ее разумном развитии (§ 272), и она ни в одной из них не могла бы достигнуть своего права и своей действительности. Поэтому вопрос, какая из них наилучшая, стал совершенно праздным; о формах такого рода речь может идти лишь в историческом аспекте. В остальном же в этом вопросе, как и во многих других, следует признать всю глубину воззрения Монтескье, высказанного в его ставшем знаменитым указании принципов этих форм правления; но чтобы признать правильность его указания, их не следует понимать превратно. Как известно, в качестве принципа демократии он назвал добродетель[4]; ибо в самом деле такое государственное устройство основывается на умонастроении как на той единственно субстанциальной форме, в которой разумность в себе и для себя сущей воли здесь еще существует. Однако если Монтескье добавляет, что Англия семнадцатого века дала нам прекрасный пример, показавший всю тщету попыток установить демократию, когда вождям недостает добродетели; если он затем прибавляет, что при исчезновении в республике добродетели честолюбие овладевает теми, кто способны испытывать это чувство, а корыстолюбие – всеми, и тогда сила государства, представляющего собой всеобщую добычу, состоит лишь в могуществе нескольких индивидов и распущенности всех, то на это следует заметить, что при развитом состоянии общества и при развитии и свободе сил особенности добродетели глав государства недостаточно и требуется другая форма разумного закона, а не только форма умонастроения, чтобы целое обладало силой сохранять свое единство и могло бы предоставить силам развитой особенности пользоваться как своим позитивным, так и своим негативным правом. Равным образом необходимо устранить недоразумение, будто то, что в демократической республике умонастроение добродетели есть ее субстанциальная форма, означает, что в монархии без него можно обойтись или что оно там вообще отсутствует, и уж наиболее решительно надо остерегаться основанного на недоразумении взгляда, будто в расчлененной организации добродетель и определяемая законом деятельность противоположны друг другу и несовместимы. Что умеренность есть принцип аристократии[5], является следствием начинающегося отделения друг от друга публичной власти и частного интереса; однако они одновременно столь

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 313

непосредственно соприкасаются, что эта форма государственного устройства внутри себя может в любую минуту непосредственно превратиться в состояние жесточайшей тирании или анархии (примером служит римская история) и оказаться уничтоженной. Из того, что Монтескье видит принцип монархии в чести[6], уже само по себе очевидно, что под монархией он понимает не патриархальную или античную монархию вообще и не ту, которая в своем развитии достигла объективного государственного устройства, а монархию феодальную, причем постольку, поскольку отношения ее внутреннего государственного права выкристаллизовались в юридически оформленные частную собственность и привилегии индивидов и корпораций. Так как при таком строе жизнь государства основана на деятельности привилегированных личностей, от желания которых зависит значительная часть того, что должно быть сделано для существования государства, то объективное в этих свершениях носит характер не обязанностей,, а представления и мнения, и тем самым государство держится не на обязанности, а только на чести.

Здесь легко возникает другой вопрос: кто должен устанавливать государственное устройство? Вопрос кажется ясным, но при ближайшем рассмотрении сразу же оказывается бессмысленным. Ибо этот вопрос предполагает, что государственного устройства не существует, а собралась лишь атомистическая толпа индивидов. Решение вопроса, как толпа – сама ли или с помощью других, добротой, мыслью или силой – могла бы достигнуть государственного устройства, должно быть предоставлено ей самой, ибо толпа не может быть предметом понятия. Если же этот вопрос предполагает, что государственное устройство уже существует, то слово установление означает лишь изменение, а из предпосылки о наличии государственного строя непосредственно само по себе следует, что такое изменение может происходить лишь конституционным путем. Вообще же чрезвычайно существенно, чтобы государственное устройство, хотя оно и возникло во времени, не рассматривалось как нечто созданное, ибо оно есть совершенно нечто в себе и для себя сущее, которое поэтому должно рассматриваться как божественное и пребывающее, стоящее над всем тем, что создается.

Прибавление. Принцип нового мира есть вообще свобода субъективности, требование, чтобы могли, достигая своего права, развиться все существенные стороны духовной тотальности. Исходя из этой точки зрения едва ли

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 314

можно задавать праздный вопрос, какая форма правления лучше – монархия или демократия. Можно лишь сказать, что односторонни все те формы государственного устройства, которые неспособны содержать в себе принцип свободной субъективности и неспособны соответствовать развитому разуму.

§ 274

Так как дух действителен лишь в качестве того, чем он себя знает, и государство в качестве духа народа есть вместе с тем проникающий все его отношения закон, нравы и сознание его индивидов, то государственное устройство определенного народа вообще зависит от характера и развитости его самосознания; в этом заключается его субъективная свобода, а следовательно, и действительность государственного устройства.

Примечание. Намерение дать народу a priori пусть даже более или менее разумное по своему содержанию государственное устройство упускает из виду именно тот момент, благодаря которому оно есть нечто большее, чем порождение мысли. Поэтому каждый народ имеет то государственное устройство, которое ему соответствует и подходит.

Прибавление. Государство должно в своем устройстве проникать все отношения. Наполеон хотел, например, a priori дать испанцам государственное устройство, что достаточно плохо удавалось. Ибо государственный строй не есть нечто созданное: он представляет собой работу многих веков, идею и сознание разумного в той мере, в какой оно развито в данном народе. Поэтому государственное устройство никогда не создается отдельными субъектами. То, что Наполеон дал испанцам, было разумнее того, чем они обладали прежде, и все-таки они отвергли это как нечто им чуждое, потому что они еще не достигли необходимого для этого развития. Народ должен чувствовать, что его государственное устройство соответствует его праву и его состоянию, в противном случае оно может, правда, быть внешне наличным, но не будет иметь ни значения, ни ценности. У отдельного человека может часто возникнуть потребность в лучшем государственном устройстве и стремление к нему, но проникнутость всей массы подобным представлением – нечто совершенно иное и наступает лишь позже. Сократовский принцип моральности, требования его внутреннего голоса были с необходимостью порождены в его дни, но, для того чтобы они стали всеобщим самосознанием, потребовалось время.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 315

а) Власть государя

§ 275

Власть государя сама содержит в себе три момента тотальности (§ 272), всеобщность государственного устройства и законов, совещание в качестве отношения особенного ко всеобщему и момент последнего решения в качестве самоопределения, к которому возвращается все остальное и от которого оно берет начало действительности. Это абсолютное самоопределение составляет отличительный принцип власти государя как таковой, который должен быть развит в первую очередь.

Прибавление. Мы начинаем с власти государя, т. е. с момента единичности, ибо она содержит в себе три момента государства как тотальности. Я есть одновременно самое единичное и самое всеобщее. В природе также есть единичное, но реальность, неидеальность, внеположенность не есть у себя сущее, а различные единичности существуют рядом. Напротив, в духе все различное есть только как идеальное и как единство. Таким образом, государство как духовное есть развертывание всех своих моментов, но единичность есть одновременно душевность и животворящий принцип, суверенитет, содержащий в себе все различия.

§ 276

1. Основным определением политического государства является субстанциальное единство как идеальность его моментов, в которой а) его особенные власти и функции столь же растворены, сколь сохранены, и сохранены лишь постольку, поскольку они имеют не независимое оправдание, а лишь такое и столь далеко идущее, насколько это определено в идее целого, поскольку они исходят из его власти и суть его пребывающие в текучести члены как члены своей простой самости. «

Прибавление. С этой идеальностью моментов дело обстоит так же, как с жизнью в органическом теле: она находится в каждой его точке; лишь одна жизнь существует во всех точках, и противодействия ей нет. В отдельности от нее каждая точка мертва. Такова и идеальность всех отдельных сословий, властей и корпораций, каково бы ни было их влечение существовать и быть для себя. С ними дело обстоит, как с желудком в организме; он также полагает себя для себя, но одновременно снимается, приносится в жертву и переходит в целое.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 316

§ 277

р) Особенные функции и сферы деятельности государства свойственны ему в качестве его существенных моментов; они связаны с индивидами, которыми они осуществляются и совершаются, но не со стороны их непосредственной личности, а со стороны их всеобщих и объективных качеств и поэтому связаны с их особенной личностью как таковой внешним и случайным образом. Поэтому государственные функции и власти не могут быть частной собственностью.

Прибавление. Деятельность государства связана с индивидами, однако они правомочны вести дела государства не в силу своего природного бытия, а в силу своих объективных качеств. Способность, умение, характер относятся к особенности индивида: он должен получить соответственное воспитание и подготовку к особенному делу. Поэтому должность не может ни продаваться, ни передаваться по наследству. Во Франции парламентские должности некогда покупались, в английской армии офицерские должности в известной степени покупаются и в наше время, но все это находилось или находится в связи со средневековым государственным устройством, которое теперь постепенно исчезает.

§ 278

Эти два определения, устанавливающие, что особенные функции и власти государства не имеют самостоятельной и прочной основы ни для себя, ни в особенной воле индивидов, а имеют свой последний корень в единстве государства в качестве их простой самости, составляют суверенитет государства.

Примечание. Это – суверенитет, направленный вовнутрь, он имеет еще другую сторону, направленную вовне (см. ниже)[7]. В прежней феодальной монархии государство было суверенно во-вне, но внутри не только монарх, но и государство не было суверенно. Частью (ср.§ 273, прим.) особенные функции и власти государства гражданского общества находились в ведении независимых корпораций и общин, и целое представляло собой скорее агрегат, чем организм, частью же они были частной собственностью отдельных индивидов, и вследствие этого то, что они должны были делать по отношению к целому, ставилось в зависимость от их мнения и желания. Идеализм, составляющий суверенитет, есть то же определение, по которому в животном организме его так называемые

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 317

части суть не части, а члены, органические моменты, изоляция и для себя пребывание которых есть болезнь; это – тот же принцип, который в абстрактном понятии воли (см. след.§ , прим.) встретился нам как соотносящаяся с собой отрицательность и тем самым определяющая себя к единичности всеобщность (§ 7); в ней всякая особенность и определенность есть нечто снятое, абсолютное, само себя определяющее основание; для того чтобы ее постигнуть, нужно вообще осознавать понятие того, что есть субстанция и истинная субъективность понятия. Так как суверенитет есть идеальность всех особенных правомочий, то легко впасть в заблуждение, которое в самом деле очень распространено и состоит в том, что суверенитет считают голой силой, пустым произволом и отождествляют его с деспотизмом. Между тем деспотизм означает вообще состояние беззакония, в котором особенная воля как таковая, будь то воля монарха или народа (охлократия), имеет силу закона или, вернее, действует вместо закона, тогда как суверенитет, напротив, составляет в правовом, конституционном состоянии момент идеальности особенных сфер и функций и означает, что подобная сфера не есть нечто независимое, самостоятельное в своих целях и способах действия и лишь в себя углубляющееся, а зависима в этих целях и способах действия от определяющей ее цели целого (к которому в общем применяют неопределенное выражение благо государства). Эта идеальность проявляется двояким образом. В состоянии мира особенные сферы и функции продолжают идти по колее осуществления своих особенных функций и целей и частью лишь характер бессознательной необходимости вещей приводит к тому, что их своекорыстие переходит в способствование взаимному сохранению и сохранению целого (см.§ 183), частью прямое воздействие сверху беспрестанно возвращает их к цели целого и ограничивает в соответствии с этим (см. Правительственная власть,§ 289), а также вынуждает совершать прямые действия для этого сохранения. Но в состоянии нужды, будь это внутренняя или внешняя нужда, организм, пребывавший в своих особенностях, концентрируется в простом понятии суверенитета, и последнему доверяется спасение государства жертвой этого, вообще-то правомерного момента, и тогда идеализм суверенитета достигает присущей ему действительности (см. ниже,§ 321).

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 318

§ 279

2. Суверенитет, представляющий собой сначала только всеобщую мысль этой идеальности, существует только как уверенная в самой себе субъективность и как абстрактное и тем самым не имеющее основания самоопределение воли, от которого зависит окончательное решение. Это – индивидуальное в государстве как таковое, и само государство лишь в этом индивидуальном есть одно. Но субъективность в своей истине есть только в качестве субъекта, личность – только в качестве лица, и в достигшем реальной разумности государственном строе каждый из трех моментов понятия обладает своим, для себя действительным, выделившимся образом. Поэтому таким абсолютно решающим моментом целого является не индивидуальность вообще, а индивид, монарх.

Примечание. Имманентное развитие науки, выведение всего ее содержания из простого понятия (в противном случае наука во всяком случае не заслуживает названия науки философской), обнаруживает то своеобразие, что одно и то же понятие, здесь это – воля, которое сначала, поскольку начало, абстрактно, сохраняется, но уплотняет, причем также посредством самого себя, свои определения и таким образом обретает конкретное содержание. Так, основной момент личности, вначале в непосредственном праве абстрактной, момент, который развил себя, проходя через различные формы субъективности, и здесь, в абсолютном праве, в государстве, в полностью конкретной объективности воли, есть личность государства, его уверенность в самом себе – это последнее, что снимает в простой самости все особенности, пресекает взвешивание оснований и противооснований, между которыми возможно постоянное колебание в ту и другую сторону, завершает их посредством я хочу и начинает всякое действие и действительность. Но личность и субъективность вообще в качестве бесконечного, соотносящего себя с собой, обладает, далее, истиной, причем своей ближайшей, непосредственной истиной, как лицо, для себя сущий субъект, а для себя сущее есть также просто одно. Личность государства действительна только как лицо, как монарх. Личность служит выражением понятия как такового, лицо содержит одновременно его действительность, и лишь с этим определением понятие есть идея, истина. Так называемое моральное лицо, общество, община, семья, как бы конкретно оно ни было, обладает личностью лишь как моментом, абстрактно; она не достигает в нем истины

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 319

своего существования, государство же есть именно та тотальность, в которой моменты понятия достигают действительности в соответствии со своей истиной. Все эти определения как для себя, так и в их образованиях рассматривались уже на протяжении всего этого исследования; здесь мы их повторяем потому, что хотя их с легкостью допускают в их особенных образованиях, но не узнают и не постигают именно там, где они встречаются в своем истинном положении, не обособленно, а согласно их истине, как моменты идеи. Понятие монарха – самое трудное понятие для рассуждения, т. е. для рефлектирующего рассудочного рассмотрения, потому что оно останавливается на обособленных определениях и вследствие этого знает лишь основания, конечные точки зрения и выведение из оснований. Тем самым оно представляет достоинство монарха как нечто выведенное не только по форме, но и по своему определению; между тем его понятие, наоборот, состоит в том, что оно не выведено, а полностью начинающееся из себя. Ближе всего к этому представление, согласно которому право монарха основано на божественном авторитете, ибо в этом представлении содержится мысль о его безусловности. Однако известно, какие недоразумения возникли в связи с этим представлением, и задача философского рассмотрения состоит в том, чтобы постичь в понятиях это божественное.

О народном суверенитете можно говорить в том смысле, что народ вообще является по отношению к внешнему миру самостоятельным и составляет собственное государство, как, например, народ Великобритании, но народы Англии, Шотландии, Ирландии или Венеции, Генуи, Цейлона и т. д. уже перестали быть суверенными с тех пор, как у них не стало собственных государей или верховных правительств. Можно также говорить и о внутреннем суверенитете, принадлежащем народу, если вообще говорить о целом, совершенно так же, как выше (§ 277, 278) было показано, что государству присущ суверенитет. Но в новейшее время о народном суверенитете обычно стали говорить как о противоположном существующему в монархе суверенитете, – в таком противопоставлении представление о народном суверенитете принадлежит к разряду тех путаных мыслей, в основе которых лежит пустое представление о народе. Народ, взятый без своего монарха и необходимо и непосредственно связанного именно с ним расчленения целого, есть бесформенная масса, которая уже не есть государство и не обладает больше ни одним из определе-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 320

ний, наличных только в сформированном внутри себя целом, не обладает суверенитетом, правительством, судами, начальством, сословиями и чем бы то ни было. В силу того что в народе выступают такие относящиеся к организации государственной жизни моменты, он перестает быть той неопределенной абстракцией, которую только в общем представлении называют народом. Если под народным суверенитетом подразумевают форму республики и, еще более определенно, демократии (ибо под республикой понимают и прочие разнообразные эмпирические смешения, которые вообще не относятся к философскому рассмотрению), то об этом частью необходимое было сказано выше (§ 273, прим.), частью же при рассмотрении развитой идеи о таком представлении вообще не может быть речи. В народе, который мы не представляем себе ни как патриархальное племя, ни как пребывающий в неразвитом состоянии, в котором возможны формы демократии или аристократии (см. примечание в том же параграфе), ни в каком-либо ином произвольном и неорганическом состоянии, а мыслим как внутри себя развитую, истинно органическую тотальность, суверенитет выступает как личность целого, а она в соответствующей ее понятию реальности выступает как лицо монарха.

На рассмотренной выше ступени[8], на которой было проведено деление государственного устройства на демократию, аристократию и монархию, на стадии еще остающегося в себе субстанциального единства, которое еще не достигло своего бесконечного различения и углубления в себя, момент последнего, самого себя определяющего волевого решения не выступает как имманентный органический момент государства для себя в свойственной ему действительности. Впрочем, и в этих не достигших полного развития образованиях государства всегда должна быть в наличии индивидуальная вершина либо, как в монархиях, для себя, либо, как в аристократиях и в особенности в демократиях, в лице государственных деятелей, полководцев, поднявшихся случайно и сообразно вызываемым обстоятельствами времени особенным потребностям, ибо всякое действие и всякая действительность имеют свое начало и осуществление в решающем единстве вождя. Но замкнутая в остающемся прочным соединении властей, такая субъективность решения должна отчасти быть случайной по своему возникновению и появлению, отчасти вообще пребывать подчиненной; поэтому только по ту сторону подобных обусловленных вершин могло находить-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 321

ся чистое, свободное от всяких примесей решение, извне определяющий фатум. В качестве момента идеи оно должно было вступать в существование, но как коренящееся вне человеческой свободы и ее сферы, охватываемой государством. Здесь берет свое начало потребность обращаться за последним решением по поводу великих событий и важных моментов в жизни государства к оракулам, даймонию (у Сократа), искать ответ во внутренностях животных, в корме и полете птиц; это решение искали люди, которые еще не постигли глубины самосознания и, перейдя от прочности субстанциального единства к этому для себя бытию, не обладали достаточной силой, чтобы видеть это решение внутри человеческого бытия. В даймонии Сократа[9] (ср. выше,§ 138) мы можем видеть начало того, как помещавшая себя лишь по ту сторону себя самой воля перемещается в себя и познает себя внутри себя, – начало знающей себя и тем самым истинной свободы. Так как эта реальная свобода идеи и состоит в том, чтобы каждому из моментов разумности дать его собственную, наличную, самосознательную действительность, именно она и наделяет функцию сознания последней, самоопределяющей уверенностью, которая составляет вершину в понятии воли. Но это последнее самоопределение может лишь постольку входить в сферу человеческой свободы, поскольку оно занимает положение для себя обособленной, возвышающейся над всякими обособлениями и условиями вершины, ибо только таким образом оно действительно в соответствии со своим понятием.

Прибавление. При рассмотрении организации государства, т. е. здесь – при рассмотрении конституционной монархии, не нужно принимать в соображение ничего другого, кроме необходимости идеи внутри себя: все остальные точки зрения должны исчезнуть. Государство должно быть рассмотрено как великое архитектоническое строение, как иероглиф разума, выражающий себя в действительности. Следовательно, все то, что относится лишь к соображениям пользы, внешнего и т. д., следует исключить из философского рассмотрения. То, что государство есть последняя, саму себя определяющая и полностью суверенная воля, последнее принятие решения, наше представление воспринимает легко. Труднее постигнуть это я хочу как лицо. Этим мы не хотим сказать, что монарху дозволено действовать произвольно; напротив, он связан конкретным содержанием совещаний, и если конституция действенна, то ему часто остается лишь поставить

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 322

свое имя. Но это имя важно; это – вершина, за пределы которой нельзя выйти. Можно было бы сказать, что органическое расчленение существовало уже в прекрасной афинской демократии, но мы тотчас же убеждаемся, что греки черпали последнее решение из совершенно внешних явлений – из вещаний оракулов, из внутренностей жертвенных животных, полета птиц и что они относились к природе как к силе, которая возвещает и высказывает, что идет людям на благо. В то время самосознание еще не достигло абстракции субъективности, понимания того, что человек сам должен высказать в своем «я хочу» то, на что следует решиться. Это «я хочу» образует громадное различие между древним и современным миром, и поэтому оно должно иметь в великом здании государства свое особое существование. К сожалению, это определение считается лишь внешним и произвольным.

§ 280

3. Эта последняя самость государственной воли проста в этой своей абстрактности, и поэтому она есть непосредственная единичность; в самом ее определении заключается тем самым определение пригодности; поэтому монарх предназначен к достоинству монарха существенно как этот индивид, абстрагированно от всякого другого содержания, причем как этот индивид непосредственно природным образом, благодаря физическому рождению.

Примечание. Этот переход от понятия чистого самоопределения к непосредственности бытия и тем самым в природность носит чисто спекулятивный характер, поэтому познание его относится к логической философии. Впрочем, в целом это – тот же переход, который вообще известен как природа воли и представляет собой процесс перемещения содержания из субъективности (как представляемой цели) в наличное бытие (§ 8). Но своеобразная форма идеи и рассматриваемого здесь перехода состоит в непосредственном обращении чистого самоопределения воли (самого простого понятия) в некое это и природное наличное бытие без опосредования особенным содержанием (целью в действовании). В так называемом онтологическом доказательстве бытия Бога именно это обращение абсолютного понятия в бытие явило глубину идеи в новое время; однако в новейшее время это было объявлено непонятным, а так как лишь единство понятия и наличного бытия (§ 23) есть истина, это привело к отказу от познания истины. Поскольку рассудочное сознание не

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 323

имеет в себе этого единства и останавливается на разделении этих двух моментов истины, оно еще допускает в этом предмете веру в такое единство. Однако так как представление о монархе рассматривается как всецело входящее в область обыденного сознания, то рассудок тем более останавливается на своем разделении и на вытекающих отсюда выводах его резонирующей рассудительности, отрицая, что момент последнего решения в государстве в себе и для себя (т. е. в понятии разума) связан с непосредственной природностью, из чего в первую очередь делают вывод о случайности этой связи, а так как при этом утверждают, что разумное есть абсолютное различие этих моментов, то затем делают вывод о неразумности подобной связи, так что к этому присоединяются другие следствия, рассматривающие идею государства.

Прибавление. Если против власти монарха часто возражают, что из-за него ход государственных дел зависит от случайности, так как монарх может быть недостаточно образованным, может оказаться недостойным стоять во главе государства, и что существование такого состояния в качестве разумного бессмысленно, то здесь неправильна прежде всего сама предпосылка, будто в данном случае имеет значение особенность характера. При совершенной организации государства все дело только в наличии вершины формального решения; монарх должен быть лишь человеком, который говорит «да» и ставит точку над i, ибо вершина должна быть такова, чтобы особенность характера не имела значения. Все то, что присуще монарху, помимо этого последнего решения, есть нечто частное, чему не следует придавать значения. Могут быть, конечно, такие состояния государства, при которых выступают только эти частные особенности, однако это означает, что государство еще не вполне развито или недостаточно хорошо конструировано. В благоустроенной монархии объективная сторона принадлежит только закону, к которому монарху надлежит добавить лишь субъективное «я хочу».

§ 281

Оба момента в их нераздельном единстве, последняя, не имеющая основания самость воли и вместе с тем столь же не имеющее основания существование как предоставленное природе определение, – эта идея того, что не подвержено произволу, составляет величие монарха. В этом единстве заключено действительное единство государства, которое лишь благодаря этой своей внутренней и внешней

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 324

непосредственности избавлено от возможности быть втянутым в сферу особенности, ее произвола, целей и воззрений, в борьбу клик за трон и от ослабления и разрушения государственной власти.

Примечание. Право рождения и наследования составляет основание легитимности как основание не только чисто позитивного права, но и в идее. То обстоятельство, что благодаря твердо установленному порядку престолонаследия, т. е. благодаря естественной преемственности, при освобождении трона предотвращаются притязания клик, есть одна сторона, которая с полным основанием рассматривалась как довод в пользу наследственности престола. Однако эта сторона – лишь следствие, и, превращенная в основание, она низводит величие государя до сферы рассуждения и в качестве обоснования придает этому величию, характер которого составляет эта не имеющая основания непосредственность и это последнее в себе бытие, не имманентную идею государства, а нечто вне его, нечто вроде блага государства или народа. Из такого определения можно, правда, посредством medios terminos[10] вывести наследственность; но оно допускает и другие medios terminos, а тем самым и другие выводы, а какие выводы делались из этого блага народа (salut du peuple), достаточно хорошо известно. Поэтому только философии дозволено мысленно рассматривать это величие, ибо любой другой способ исследования, кроме спекулятивного, бесконечной, в себе самой основанной идеи сам по себе уничтожает природу величия. Выборность монарха легко может показаться наиболее естественным представлением, т. е. она ближе всего к поверхностности мышления; поскольку монарху надлежит заботиться о делах и интересах народа, то народу и следует сделать выбор, кому он поручит заботу о своем благе, и только из этого решения народа возникает право на правление государством. Это воззрение, подобно представлению о монархе как о высшем государственном чиновнике, о договорном отношении между ним и народом и т. д., исходит из воли как желания, мнения и произвола многих – из определения, которое, как давно уже рассматривалось, считается в гражданском обществе первым или, вернее, хочет быть признано первым, однако оно не есть ни принцип семьи, ни тем более принцип государства и вообще противостоит идее нравственности. Что избирательная монархия представляет собой едва ли не худшее из институтов, явствует уже для рассудочного представления из

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 325

следствий, которые, впрочем, представляются ему чем-то лишь возможным и вероятным, в действительности же они свойственны сущности этого института. Вследствие того что частная воля становится в ней последней решающей инстанцией, государственный строй превращается в избирательной монархии в избирательную капитуляцию, т. е. в институт, при котором государственная власть отдается на милость частной воли, что ведет к преобразованию особенных государственных властей в частную собственность, к ослаблению государства и утрате им суверенитета и к его внутреннему распаду и внешнему разрушению.. Прибавление. Если мы хотим постигнуть идею монарха, то нельзя довольствоваться утверждением, что Бог поставил государей на царство, ибо Бог сделал все, в том числе и наихудшее. Ненамного мы продвинемся и в том случае, если будем исходить из точки зрения пользы, так как все время будут обнаруживаться недостатки. Мало поможет нам и попытка рассматривать власть монарха как позитивное право. То, что у меня есть собственность, необходимо, но это особенное владение случайно; таким явит себя и право стоять во главе государства, если рассматривать его как абстрактное и позитивное. Однако в качестве ощущаемой потребности и в качестве объективной потребности дела это право налично в себе и для себя. Монархи не выделяются ни физической силой, ни силой духа, и все-таки миллионы людей позволяют им господствовать над собой. Если же говорят, что люди позволяют государям править и подчиняются им вопреки своим интересам, целям, намерениям, то это нелепо, ибо люди не так глупы: их потребность, внутренняя сила идеи принуждает их к этому повиновению и удерживает их в нем как будто даже вопреки их кажущемуся сознанию. Если монарх выступает как вершина и часть государственного строя, то следует указать, что завоеванный народ не тождествен в государственном строе государю. Если в завоеванной в результате военных действий провинции происходит восстание, то это нечто совсем иное, чем мятеж в хорошо организованном государстве. Завоеванные люди восстают не против своего государя, они не совершают государственного преступления, ибо они не находятся со своим властелином во взаимосвязи идеи, во внутренней необходимости государственного устройства; здесь налицо только контракт, а не государственный союз. «Je ne suis pas votre prince, je suis votre maitre»[11], – ответил Наполеон эрфуртским депутатам.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 326

§ 282

Из суверенитета монарха проистекает право помилования преступников, ибо только суверенитету принадлежит осуществление силы духа, делающее происшедшее непроисшедшим, в прощении и забвении уничтожающее преступление.

Примечание. Право помилования – одно из проявлений высочайшего признания величия духа. Это право принадлежит, впрочем, к применениям определений высшей сферы к предшествующей или к отражениям их в ней. Но применения такого рода относятся к области особенной науки, которой надлежит исследовать свой предмет в его эмпирическом объеме (ср.§ 270, прим.). К числу такого рода применений принадлежит также и то, что нанесение ущерба государству вообще или суверенитету, величию и личности государя подводится под понятие преступления, о котором речь шла выше (§ 95 – 102), и даже определяется как величайшее преступление, причем устанавливается особый порядок судебного разбирательства и т. д.

Прибавление. Помилование есть освобождение от наказания, которое, однако, не снимает права. Оно сохраняется в силе, и помилованный, как и раньше, является преступником; помилование не означает, что он не совершил преступления. Это снятие наказания может совершаться посредством религии, ибо совершенное может быть сделано духом не совершенным в духе. Поскольку это совершается в мире, оно относится только к величию государя и может быть отнесено только к не имеющему основания решению.

§ 283

Второй содержащийся во власти государя момент есть момент особенности или определенного содержания и подведения его под всеобщее. Поскольку он получает особенное существование, содержание государственных дел или ставших необходимыми в силу наличных потребностей законодательных определений с их объективными сторонами, с основаниями решения, относящимися к этому законами, обстоятельствами и т. д. передается высшими совещательными органами и индивидами на решение монарха. Избрание индивидов для решения этих вопросов, так же как и их увольнение, зависит, поскольку они непосредственно связаны в своей деятельности с личностью монарха, от его неограниченного произвола.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 327

§ 284

Поскольку лишь объективное в решении – знание содержания дела и обстоятельств, законные и иные основания решения – может подлежать ответственности, т. е. доказательству объективности решения, и поэтому может быть передано совещанию, отделенному от личной воли монарха как таковой, то ответственности подлежат только эти совещательные инстанции или индивиды, собственное же величие монарха в качестве последней решающей субъективности выше всякой ответственности за действия правительства.

§ 285

Третий момент власти государя касается в себе и для себя всеобщего, которое в субъективном отношении состоит в совести монарха, в объективном – в целом государственного устройства и в законах; таким образом, власть государя предполагает другие моменты, так же как каждый из них предполагает ее.

§ 286

Объективная гарантия власти государя, правомерного наследования престола и т. д. заключается в том, что, подобно тому как эта сфера обладает своей действительностью, выделенной из других определенных разумом моментов, и другие сферы имеют для себя собственные права и обязанности, связанные с их назначением; сохраняя себя для себя, каждый член разумного организма сохраняет тем самым его другие члены в их своеобразии.

Примечание. Превращение монархического строя в наследственную монархию с установленным престолонаследием по первородству, посредством чего монархия возвращается к патриархальному принципу, из которого она исторически вышла, но возвращается к нему теперь в более высоком определении в качестве абсолютной вершины органически развитого государства, – один из поздних результатов истории, имеющий наиболее важное значение для публичной свободы и разумного государственного устройства, хотя, как уже было замечено выше[12], этот принцип, правда, вызывает уважение, но большей частью остается непонятым. Прежние монархии, чисто феодальные монархии, а также деспотии, именно потому являют собой в истории постоянную смену мятежей, насильственных действий государей, внутренних войн, гибели правя-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 328

щих династий и происходящих из всего этого внутренних и внешних опустошений и разрушений, что в таком состоянии, когда части государственных прерогатив передаются вассалам, пашам и т. д., разделение государственных функций совершается лишь механически, представляет собой не различие определения и формы, а лишь различие между большей и меньшей властью. При таком положении дел каждая часть, сохраняя себя, сохраняет и порождает только себя, а не одновременно и другие части и полностью в себе обладает всеми моментами для независимой самостоятельности. В органическом соотношении, в котором друг с другом соотносятся члены, а не части, каждый член, выполняя функции своей собственной сферы, сохраняет другие; для каждого члена с точки зрения его собственного самосохранения сохранение других членов есть субстанциальная цель и продукт. Гарантии, которых требуют, будь то для обеспечения незыблемости престолонаследия, княжеской власти вообще, справедливости, общественной свободы и т. д., являются обеспечением посредством учреждений. Субъективными гарантиями можно считать народную любовь, характер государя, присягу, власть и т. д., но, когда говорят о государственном устройстве, речь идет лишь об объективных гарантиях, об учреждениях, т. е. об органически переплетающихся и обусловливающих друг друга моментах. Так, публичная свобода вообще и наследственность престола суть взаимные гарантии и находятся в абсолютной связи, так как публичная свобода есть разумное государственное устройство, а наследственность власти государя, как было показано выше[13], – содержащийся в ее понятии момент.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] См.: Цицерон. О государстве I 26, 42//Цицерон. Диалоги. М., 1966. С. 21-22. – 311.

[2] См.: Fichte 1. G. Samtliche Werke. Bd 3. S. 163. – 312.

[3] Втор. 17, 16. – 372.

[4] См.: Монтескье Ш. Избр. произв. С. 179. – 373.

[5] См. там же. С. 181-182. – 373.

[6] См. там же. С. 183. – 314.

[7] См.§ 321. – 377.

[8] См.§ 273. – 327.

[9] Платоновский Сократ на суде говорит об этом своем демоне (даймонии) – внутреннем голосе – следующее: «...со мною приключается нечто божественное или чудесное... Началось у меня это с детства: возникает какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет» (Платон. Апология Сократа 31d). – 322.

[10] средние термины (лат.). – 325.

[11] «Я не ваш государь, а ваш господин» (франц.). – 326.

[12] См. 5 279. – 328.

[13] См.§ 281. – 329.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.