Предыдущий | Оглавление | Следующий

Также, о причина , которые должны, отвлекать от правонарушения; где идет речь о степенях предписаний десяти заповедей, касающихся ближних, и о некоторых прочих вещах

XXX. 1. Всеобщая причина, которая должна отвлекать от совершения преступления, есть боязнь несправедливости. Мы обращаемся теперь не к любого рода преступлениям, но к тем, которые по своим последствиям выходят за пределы личности самого преступника. Правонарушение тем значительнее, чем больший вред им наносится другому. Оттого первое место занимают совершенные преступления, следующее место — такие, которые простерлись до некоторых деяний, но не до окончательного завершения; такие тем тяжелее, чем далее продвинулось совершение преступления. Среди разного рода деяний особо видное место занимают нарушения общего порядка, причиняющие вред большинству. Затем следуют преступления против отдельных лиц. Тягчайшее преступление есть посягательство против жизни; следующее — против семьи, основа которой есть брак; затем идут посягательства на отдельные вещи, составляющие желанный предмет обладания, как путем прямого похищения, так и путем злоумышленного причинения убытка.

2. Эти самые деяния можно подвергать более подробному делению, но указанному нами порядку следовал сам бог в десяти заповедях. Ибо под именем родителей, которые являются властями по природе, свойственно понимать и других правителей, власть которых блюдет человеческое общество. За-

Глава XX 475

тем следует воспрещение человекоубийства; потом освящение брака с воспрещением прелюбодеяний; далее — воровство и обман; на последнем месте — преступления незаконченные. Среди отвлекающих причин следует иметь в виду не только свойства того, что совершено непосредственно, но также и того, что с вероятностью может последовать, подобно тому как при пожаре и прорыве плотины можно ожидать величайших опасностей для многих и даже смертей.

3. К боязни несправедливости, в коей мы полагаем общую причину отклонения от преступлений, иногда присоединяется боязнь и других пороков [1], а именно — неуважения к родителям, бесчеловечности по отношению к ближним, неблагодарности по отношению к благодетелям, что отягчает преступление. Более глубокая испорченность проявляется также в случаях частого совершения кем-либо преступлений, потому что привычка к совершению злодеяний усиливает тяжесть преступлений [2].

Оттого можно понять, насколько справедлив по природе обычай, существовавший у персов, принимать во внимание предшествующую жизнь виновного при оценке преступления [3]. Это должно иметь место тогда, когда люди, не дурные в остальном, внезапно поддадутся некоей сладости преступного соблазна; но не тогда, когда меняется весь образ жизни. О таких людях сам бог у Езекииля (XVIII) говорит, что не принимает во внимание предшествующего образа жизни. Сюда можно применить поэтому следующее место из Фукидида: «Вдвойне заслуживают наказания те, которые из добропорядочных обратились в негодных» (кн. I). Он добавляет в другом месте: «... потому что таким менее всего пристало совершать преступления» (кн. III).

4. В связи с .этим древние христиане поступали весьма правильно, когда при определении меры наказаний, по каноническим правилам, предпочитали не только рассматривать преступление само по себе, но также принимать во внимание и образ жизни, предшествующий и последующий совершению деяния, как можно заключить по постановлениям Анкирокого и иных соборов [4].

Сверх того, и закон, изданный против особых преступлений, добавляет некоторую сугубую злостность им (посл. ап. Павла к римлянам, VII, 13). Так, Августин («Об истинной вере») учит: «Закон воспрещающий вдвойне усиливает все преступления; ибо ведь преступление не есть нечто простое и представляет собой не одно только зло, но также и нарушение запрета» [5]. Тацит («Летопись», кн. III) пишет: «Если ты готов совершить нечто, что еще не воспрещено, опасайся, чтобы не воспретили; если же ты преступишь запрет безнаказанно, то ни страх, ни стыд тебе не угрожают».

Также о наклонности преступника к тому и другому, что принимается во внимание в различных отношениях

XXXI. 1. Задатки личности как в отношении сдерживающих причин, так и побуждающих к действию аффектов должны рассматриваться в связи с его физическим состоянием, возрастом, полом, воспитанием и прочими обстоятельствами. Ибо и дети, и женщины, и люди тупого ума, и люди неблаговоспитанные имеют более слабое понятие о различии справедливого и несправедливого, дозволенного и недозволенного; а кто страдает от излишка желчи — те гневливы; в ком излишек крови — те склонны к любовной страсти; сверх того, молодость ведет ко второму, старость — к первому. Андроник Родосский пишет:

476             Книга вторая

«По-видимому, в случаях совершения злодеяний природные наклонности приносят некоторое извинение и порождают снисхождение к преступлению».

Мысль о грозящей опасности пробуждает страх, досада на недавнее и еще не утихшее страдание распаляет гнев до такой степени, что едва дает возможность внимать голосу разума. Преступления, вызванные этими аффектами, по справедливости менее ненавистны, чем те, которые рождаются из страстного влечения, побуждающего менее неотступно и позволяющего как откладывать намерение, так и легче найти себе другой предмет и избегнуть преступления [6]. Аристотель в «Этике Никомаха» (кн. VII, гл. 10) пишет: «Из всех побуждений более естественны гнев и досада, нежели страстное желание, выходящее из пределов меры и далеко не необходимое».

2. Во всяком случае, нужно учитывать то, в какой мере стеснена свобода суждения принимающего решение; и чем более это стеснение зависит от естественных причин, тем меньше вина правонарушителя. Аристотель в названном произведении (кн. VII, гл. 6) пишет: «Мы объявляем менее воздержным того, кто, не подвергаясь соблазну влечений или же подвергаясь легкому соблазну, стремится к наибольшим наслаждениям или избегает незначительных неудобств по сравнению с тем, кто поражен сильнейшим аффектом. Ибо как, например, стал бы он поступать, если бы его постигло какое-нибудь юношеское увлечение или тяжкая скорбь вследствие потери того, отсутствие чего причиняет душе страдание?». С этим согласуется следующее место Антифана:

Иль не способным на то впавшего в бедность

Тот, кто богат весьма, если творит преступленья, — сочтешь? [7]

То же мы читаем повсюду в комедиях о любви стариков.

В связи с этими причинами и следует определять степень виновности, сообразно с чем должно определяться наказание.

Мера наказания может соразмеряться с большим вредом, нежели причинен преступником, по какой причине

XXXII. 1. Необходимо иметь в виду, что учение пифагорейцев о справедливости как о воздаянии «равным страданием за страдание» [8], то есть равным страданием от наказания за страдание от преступления, нельзя понимать таким образом, что если кто-нибудь повредит другому преднамеренно, то должен испытать точно такой же вред и не больший. Что это не так, показывает закон, служащий совершеннейшим образцом всех законов, когда предпочитает воздать за кражу вчетверо или впятеро. И по аттическому закону вор, пойманный спустя несколько дней после совершения преступления, присуждается к уплате свыше двойной стоимости похищенного, как сообщает Демосфен в речи «Против Тимократа» [9]. «Законы, — учит Амвросий («Об обязанностях», кн. III, гл. 3), — повелевают с лихвой возмещать то, что у кого-либо было похищено с причинением насилия личности или повреждением самой вещи, чем устрашают вора, удерживая его от похищения наказанием или наложением пени». Аристид во второй речи «О Левктрах» говорит: «Тем, кто преследует судом за причинение им обиды, законы дозволяют требовать в виде возмездия больше того вреда, который им причинен». Сенека о суде за пределами здешней жизни пишет:

Проступки измеряются

Превыше нашей мерою

Глава XX  477

2. У индусов, по замечанию Страбона (кн. XV), если кто-нибудь искалечит другого, то у него сверх уплаты возмещения отсекается рука [10]. А в «Большой этике» (кн. I, гл. XXXIV), приписываемой Аристотелю, мы читаем: «Если кто-нибудь выколет другому глаз, то — справедливо, чтобы подвергся не только тому же, но еще большему злу». Ведь несправедливо, чтобы невинный и виновный подвергались одинаковой опасности, как верно помазывает Филон в том месте, где он толкует о наказании за убийство [11].

Отсюда можно также судить и о том, когда некоторые преступления, не доведенные до конца и поэтому менее тяжкие, чем доведенные до конца, все же влекут наказание такое же, как и задуманное преступление [12], что в еврейском законе (Второзаконие, XIX, 19) предусмотрено о ложном свидетеле [13], а в законе римском — о том, кто разгуливал с копьем в целях убийства человека. Очевидно, что законченным преступлениям соответствует большее наказание, но так как нет ничего тяжелее смерти и повторять ее невозможно, как замечает Филон в указанном месте, то в силу необходимости устанавливается ее применение с добавлением, однакоже, иногда мучений, соразмерных вине преступника.

Опровержение мнения о гармонической пропорции в наказаниях

XXXIII. Мера наказания определяется не только сама по себе, но в отношении к лицу, несущему наказание. Ибо одна и та же пеня неимущего обременит, богатого же не обременит; и для ничтожного по происхождению позор есть незначительное зло, для именитого же — тяжкое.

Такого рода различиями часто пользуется римский закон. В связи с этим Воден («О государстве», кн. VI, гл. посл.) построил гармоническую пропорцию, тогда как, напротив, здесь находят применение простая пропорция и такое равенство в числах между виной и наказанием, какое имеется в договорах между товаром и ценой, хотя один и тот же товар в одном месте стоит больше, в другом — меньше, равно как и деньги. Надо признать, что часто в римском законе это бывает не без чрезмерного пристрастия к лицам и их качествам, не относящимся к самому делу, от какого недостатка всегда свободен закон Моисея.

Таково, как мы сказали, внутреннее определение размеров наказания.

Смягчение наказания из человеколюбия, если этому не препятствует большая степень человеколюбия

XXXIV. Но от предписанной меры наказания к меньшей мере ведет человеколюбие того, кто налагает наказание, если только более справедливое человеколюбие большинства не внушает иного в силу внешней причины. Дело в том, что иногда возникает огромная опасность вследствие содеянного преступления, в большинстве же случаев необходимо наказание для примера. Подобная нужда обычно имеет своим источником наличие общих соблазнов к преступлению, которое возможно подавить не иначе, как суровыми мерами. Главные же соблазнь: составляют привычка и легкость совершения преступления.

Каким образом легкость совершения преступления усиливает меру наказания: и равным образом о том, как привычка ч преступлению усиливает  наказание или же смягчает его

XXXV. По причине легкости совершения преступления еврейский закон божий тяжелее карает вора, похищающего с пастбища, нежели вора, похищающего из дома (Исход, XXII, 1 и 9) [14]. Юстин пишет о скифах: «У них нет более тяжкого преступления, чем воровство; ибо что же может быть сохранено у владельцев овец и крупного рогатого скота при отсутствии

478 Книга вторая

 

крова и ограды, если дозволено воровать?». Сходно следующее место в «Проблемах» Аристотеля (разд. XXIX): «Когда законодателю известно, что в тех местах хозяева не в силах сохранить свое имущество, он дает им стражем закон» [15].

Хотя привычка к совершению преступлений и смягчает несколько вину («Не без основания оказывается снисхождение, — по словам Плиния, — хотя и запрещенному, но тем не менее не необычному»), она, с другой стороны, однакоже, требует некоторого усиления остроты наказания; потому что, как говорит Сатурнин, «для слишком многих посягающих необходим внушительный пример». В судах следуют преимущественно первому, в законах же — последнему (L. aut facta. D. de poenls), в зависимости от момента времени, когда издаются законы и выносятся судебные решения, так как польза наказания касается преимущественно целого общества, для которого издаются законы, а большая или меньшая степень виновности есть свойство единичной личности.

Действие милосердия на уменьшение наказания

XXXVI. 1. Другой аспект милосердия кроется в том, что мы сказали о случае, когда отпадают значительные и настоятельные причины наказания и мы должны быть готовы скорее к смягчению наказания, ибо первый аспект мы полагали в отмене наказания. «Поскольку, — по словам Сенеки, — совершенная соразмерность затруднительна и неизбежно уклонение в ту или иную сторону, то пусть снлоняется преимущество в сторону человеколюбия». И в другом месте: «Кто может освободить от наказания, тот дарует милость; кто же может уменьшить его, тот смягчит» («О милосердии», кн. I, гл. гл. 1 и 20). У Диодора Сицилийского расточаются похвалы царю Египта «за то, что он налагал наказания меньшие, чем следовало» [16]. Капитолин в панегирике божественному Марку Аврелию Антонину говорит: «У Антонина был обычай карать все преступления меньшими наказаниями, нежели принято карать по законам». Исей-оратор также говорил, что хотя законы следует издавать суровые, наказания же налагать нужно мягче, нежели установлено законами [17]. И у Исократа есть внушение о том, «чтобы наказание налагалось ниже меры содеянного».

2. Августин так внушает свитскому Мерцеллину выполнять свои обязанности [18]: «Меня чрезвычайно волнует забота, не полагает ли твое великолепие, пожалуй, что их следует карать согласно законам со всей строгостью, чтобы заставить их терпеть то же, что они совершили. Оттого настоящим письмом я заклинаю тебя верою, которую ты имеешь ко Христу, и милосердием самого господа нашего не делать и никоим образом не разрешать этого». Ему же принадлежит и следующее место: «Так даже самих карателей преступлений, в том числе не подвигнутых на эту должность собственным гневом, но являющихся исполнителями законов и отмстителями не своих обид, но чужих, по рассмотрении, что приличествует судьям, устрашило божественное внушение, дабы они помышляли о необходимости милосердия божия вследствие своих прегрешений и не считали преступлением против своей должности проявление в той или иной мере милосердия по отношению к тем, над кем им принадлежит законное право жизни и смерти».

К вышеприведенному относится то, что евреи и рим-

XXXVII. Мы надеемся, что ничего не упустили из того, что значительно способствует познанию этого, достаточно трудного и темного предмета; потому что те четыре условия, ко-

ляпе склонны принимать во внимание при наложении наказания

Глава XX 479

торые, по словам Маймонида, следует принимать главным образом во внимание в вопросе о наказаниях [19], а именно: тя-жесть преступления, то есть причиненного вреда, повторность такого рода преступления, силу соблазна и легкость совершения деяния, мы отнесли к своему месту; не менее, чем те семь, которые довольно путано рассматривает по отношению к на-казаниям Сатурнин (L. aut facta. D. de poenls). Ибо личность совершившего преступление преимущественно имеет значение при рассмотрении способности суждения о преступлении, а личность потерпевшего вносит иногда кое-что в оценку тяжести виновности. Место совершения правонарушения обычно несколько усиливает специальную виновность или даже способствует легкости совершения деяния [20]. Время совершения преступления бывает продолжительным или кратким, и тем самым оно повышает или ослабляет свободу суждения, а иногда обнаруживает порочность духа. Качество частию имеет применение к видам побуждений, частию же — к причинам, которые должны отвлекать от преступлений. Количество также должно иметь отношение к побудительным причинам. Исход — к отвлекающим причинам.

О войне в виде наказания за правонарушение

XXXVIII. Мы выше показали и в разных местах этому учит история, что обычно предпринимаются войны в виде наказания. В большинстве случаев эта причина сочетается с задачей возмещения вреда, когда один и тот же акт был неправомерным и причинил существенный вред, из коих двух качеств рождаются два различных обязательства. Достаточно, впрочем, ясно, что войны не следует начинать из-за любого рода правонарушений; ибо не за всякую вину самые законы определяют соответствующее наказание, которое наносит вред безопасности не иначе, как заведомым преступникам. Как мы только что сказали, правильно полагает Сопатр, что мелкие и заурядные проступки нужно скрывать, а не карать.

Справедлива ли война за покушение на преступление?

XXXIX. 1. Слова Катона в речи в защиту родосцев о том, что несправедливо налагать наказание на кого-либо по обвинению в намерении совершить злодеяние (Авл Геллий, «н. VII, гл. 3), были весьма «стати сказаны в своем месте, потому что невозможно было привести ни одного такого постановления родосского народа, но лишь можно было привести предположения об изменяющемся намерении. Однако положение это не должно получить всеобщее признание. Ибо воля, созревшая до внешних проявлений, обычно влечет за собой наказания (выше было сказано, что внутренние акты у людей не караются). Сенека-отец в «Опорных вопросах» говорит: «Злодеяния караются, даже если они остаются лишь на пути к выполнению» [21]. «Кто намерен причинить обиду, тот уже нанес ее», — говорит другой Сенека («О Гневе», кн. III). Не исход [22] деяния, но умысел карается законом, по словам Цицерона в речи «В защиту Милона» [23]. Периандру принадлежит изречение: «Карай не только преступающих, но и намеревающихся совершить преступление».

Так, римляне (Ливии, кн. XLII) считали необходимым начать войну против царя .Персея, если он не даст удовлетворительные объяснения о начальных приготовлениях к войне против римского народа, так как он уже снарядил войска, солдат и флот. То же самое правильно указано в речи родосцев, приведенной у Ливия: «Ни обычаями, ни законами какого-либо государства не предусмотрено осуждение на смертную казнь

480             Книга вторая

лишь за намерение погубить врага, если ничего не предпринято для совершения этого».

2. Но не всякая преступная воля, обнаруженная каким-либо действием, влечет за собой наказание. Ибо если даже не все проступки, подвергаемые преследованию, влекут за собой наказание, то в тем меньшей мере — умысел и покушение. Во многих случаях имеет место сказанное Цицероном («Об обязанностях», кн. I): «Я не знаю, достаточно ли тому, кто причинит кому-нибудь досаду, раскаяться в своем проступке». Закон, данный евреям, против большинства начавшихся непредумышленных преступных посягательств на религию или даже против посягательств на человеческую жизнь не постановил ничего, потому что и относительно божественных вещей, не ясных для нас, нам нетрудно впасть в ошибку, а порыв гнева заслуживает прощения.

3. Впрочем, при столь широкой возможности вступления в брак недопустимо посягательство на чужой брачный союз и при достаточно равномерном распределении имущества — прибегать к обману в целях обогащения за чужой счет. Ибо хотя одна из десяти заповедей — не пожелай жены ближнего твоего, — если иметь в виду цель закона, то есть «дух его», очевидно, имеет широкое значение (ибо ведь закон преследует ту цель, чтобы все соблюдали даже совершенную чистоту души [24]), тем не менее даже внешнее предписание, «телесное постановление», относится к душевным движениям, обнаруживаемым поступками. Это явно вытекает из слов евангелиста Марка (X, 19), который приводит то же самое предписание «не обмани», после того как он установил «не укради». В том же смысле еврейское слово и соответствующее ему греческое слово встречаются у пророка Михея (II, 2) и в других местах.

4. Покушение на преступление, стало быть, не следует карать оружием, если только деяние не является тяжким и не простерлось до того, что из такого акта явно проистекло зло, хотя еще и не то, которое было замышлено, или же несомненна серьезная опасность, так что наказание или сопряжено с предупреждением будущего вреда (о чем мы толковали выше, в главе о защите), или же ограждает достоинство от посягательства, или же предотвращает опасный пример.

Разъчснение того, справедливо ли государю или народу начинать войну за нарушения естественного права, не направленные против них самих или их подданные, опровержение мнения, согласно которому по природе для применения наказания требуется юрисдикция

XL. 1. Нужно также учитывать, что цари и обладатели равных с ними прав имеют право требовать наложения наказания не только за преступные действия против них самих и их подданных, но и за такие, которые не касаются их в частности, но нарушают — в чьем угодно лице — право естественное и право народов. Ибо свобода способствовать человеческому общению с помощью наказаний, которая сначала, как мы сказали, принадлежала отдельным лицам, составляет верховную власть государств и судебных учреждений, не потому, что они повелевают другими, но потому, что они сами никому не подчинены. Подчинение другим исключает это право.

Напротив, тем почетнее взыскивать за чужие, а не за свои обиды, поскольку при взыскании, за свои обиды есть основание весьма опасаться, чтобы досада не превысила меры собственной обиды и не отравила души.

2. На том же основании древние прославляли Геркулеса за то, что он освободил от Антея, Бузириса, Диомеда и тому подобных тиранов земли [25], по которым он, по словам Сенеки,

Глава XX 481

путешествовал не ради стяжания, но ради возмездия («О благодеяниях», I, гл. 14; Исократ, «Панегирик Елены»), совершая, как указывает Лисий, величайшие благодеяния для людей, карая несправедливых. Диодор Сицилийский так говорит об этом: «Он облагодетельствовал государства, устраняя несправедливых людей и беспечных царей». А в другом месте он сообщает: «Он обошел мир, карая неправедных». Дион Прусийский о том же пишет: «Злодеев он наказывал и царства гордых разрушал или передавал другим». Аристид в «Панафинейской речи» заявляет, что Геркулес своей общей заботой о человеческом роде заслужил быть превознесенным к богам.

Подобным же образом заслуживал похвалы Тесей за уничтожение разбойников Окирона, Синина и Прокруста; он выведен в «Молящих» Еврипида, где говорится следующее:

Сначала подвиги в Элладе имя мне Стяжали мстителя за злодеяния  [26].

Валерий Максим (кн. V, гл. 3) говорит о том же: «Какие бы ни были где-либо чудовища или злодеяния, доблестью духа и силой руки он их уничтожал».

3. Итак, мы не сомневаемся в том, что войны против тех, кто непочтителен к родителям, справедливы; таковы были сог-дианцы, прежде чем Александр отучил их от этой дикости (Плутарх, «О судьбе Александра»). Войны справедливы против тех, кто лакомится человеческим мясом [27], от подобного обычая, по словам Диодора, Геркулес заставил отвыкнуть древних галлов [28]. Справедливы войны и против тех, кто занимался морским разбоем. Сенека («О благодеяниях», кн. VII) пишет: «Если кто не вторгается в мою родину, но опасен для своей и, оставив в покое мой народ, тревожит свой, то тем не менее его отчуждает от всех столь великая порочность». Августин указывает: «Если какое-нибудь государство замыслит или уже замыслило нечто такое, что осуждено и отвергнуто родом человеческим, то это почитается преступным замыслом» («О граде божием», кн. V).

Ведь о таких варварах, скорее напоминающих зверей, нежели людей, вернее сказать то, что напрасно высказал Аристотель о персах, которые ничем не были хуже греков, а именно — что против них естественно свойственна война Сюда также относятся слова Исократа в «Панафинейской речи» о том, что справедливая война направлена против диких зве рей, а затем — против людей, подобных диким зверям.

4. До сих пор мы следуем мнению Иннокентия и других (Иннокентий, с. quod super his, de voto Arch.; Флор, ч. Ill, разд. XXII, § 5; Сильвестр, на слово «папа», № 7), которые полагают, что можно вести войну против тех, кто совершает преступление против природы [29]. Против этого мнения возражают Витториа («Сообщения об Индии», I, № 40), Васкес («Опорные вопросы», кн. I, гл. 25), Азорий, Молина и прочие, которые, невидимому, защищают справедливость войны, если ее предпринимает тот, кто потерпел обиду сам или когда потерпело ее его государство, или тот, «то имеет юрисдикцию над теми, на кого нападает. Они ведь полагают, что власть наказывать есть собственное следствие гражданской юрисдикции, тогда как мы считаем, что эта власть имеет источником естественное право, о чем мы кое-что сказали в начале первой книги. И, разумеется, если согласиться с теми, с кем мы расходимся во мнении, то враг вовсе

482             Книга вторая

не будет иметь никакого права наказывать врага, даже после того как последний начнет войну по поводу, не заслуживающему наказания. Это право, однакоже, допускает большинство и подтверждает обычай всех народов не только по окончании, но и в течение войны и отнюдь не вследствие гражданской юрисдикции, но в силу того естественного права, которое существовало до гражданских учреждений и даже ныне процветает там, где люди живут отдельными семействами, не будучи распределены по государствам.

Следует отличать естественное право от внутригосударственных обычаев в широком смысле

XLI. Но здесь нужно соблюдать некоторые предосторожности.

Во-первых, нельзя принимать за право естественное внутригосударственные обычаи, хотя бы и не без разумного основания принятые между многими народами. Таковы, пожалуй, были те, которые отличали персов от греков, по поводу чего можно, кстати, сослаться на следующее место у Плутарха: «Под видом желания обратить варварские народы к более образованным обычаям нередко скрывается посягательство на чужое владение».

И от права божественного, которое не усваивается всеми сознательно

XLII. Во-вторых, нельзя неосмотрительно причислять к запретам природы то, что недостаточно установлено как таковое и что скорее воспрещено божественной волей. К этому разряду, пожалуй, должно относить запреты внебрачного сожительства, а также, например, того, что называется кровосмешением, и еще ростовщичество [30].

В естественном праве следует различать очевидное от неочевидного

XLIII. 1. В-третьих, необходимо тщательно различать, с одной стороны, общие начала, как, например, предписание вести достойный образ жизни, то есть согласно разуму, а также некоторые другие, близкие к этому, но настолько очевидные, что не допускают сомнения, как, например, предписание не похищать чужого имущества, и, с другой стороны, производные выводы, из которых одни усваиваются легко, как, например, что вступившим в брак не дозволено прелюбодеяние (L. Si adulterium, § fratres. D. ad L. lul. de adult.), другие же — труднее, как, например, что отмщение, находящее удовлетворение в чужом страдании, порочно [31]. Пожалуй, тут происходит то же, что и в математике, где существуют некоторые первые понятия или близкие к первым, некоторые доказательства, которые понятны сразу и получают признание, и такие понятия, которые хотя на самом деле истинны, тем не менее ясны не всем.

2. Итак, подобно тому как в отношении внутригосударственных законов мы извиняем тех, кто не приобрел знания или понимания таковых, так и относительно законов природы возможно извинять тех, кому в приобретении такого знания препятствуют как неспособность к рассуждениям, так и неправильное воспитание [32] (евангелие от Матфея, X, 15; евангелие от Луки, XII, 47, 48). Ибо если незнание закона само по себе столь неизбежно, что оно устраняет самое преступление, то даже в соединении с некоторой небрежностью оно уменьшает преступление. И потому-то Аристотель сравнивает варваров, которые, получив дурное воспитание, совершают подобного рода преступления, с тем, кто имеет извращенные стремления вследствие болезни («Этика Никомаха», кн. VII). Плутарх говорит о некоторых «болезнях духа, которые отклоняют человека от естественного состояния».

Глава XX 483

3 Наконец, добавим еще, чтобы, сказав однажды, не повторять этого более, что войны, предпринимаемые в целях наказания, подозрительны с точки зрения справедливости, если вызвавшие их злодеяния не принадлежат к числу ужаснейших и несомненных или если не привходит одновременно какая-нибудь иная причина. О римлянах Митридат говорил, пожалуй, не отступая от истины: «Они преследовали не преступления царей, но их власть и величие» (Юстин, кн. XXXVIII).

Возможно ли предпринимать войну вследствие совершения npе-ступлечия против бога

XLIV. 1. Порядок изложения довел нас до рассмотрения преступлений против бога; спрашивается, следовательно, можно ли начинать войну в целях возмездия за такие преступления. Этот вопрос достаточно обстоятельно обсуждал Коваррувиас (С. peccatum, p. II, § 10). Однако он, следуя другим, полагает, что власть налагать наказания не может иметь места вне юрисдикции в собственном смысле. Подобное мнение мы отвергли уже ранее. Отсюда вытекает, что подобно тому как в делах церковных об епископах в некотором смысле говорится, что они «приняли попечение о вселенской церкви» [33], так и на царей, кроме особой заботы о своем государстве, возложено также общее попечение о человеческом обществе.

Преобладающее основание в пользу отрицательного мнения относительно справедливости такого рода войн состоит в том, что бот достаточно заботится о возмездии, которое совершается само собой, откуда пошла пословица: «Оскорбление богов подлежит их заботе», а также: «Клятвопреступление имеет достаточного отмстителя в лице бога».

2. По правде говоря, то же самое можно сказать и о других преступлениях; ведь не может быть сомнения в том, что и для наказания их достаточно божественной справедливости; и тем не менее они правильно караются людьми, что ни в ком не встречает возражений. Но возьмет кто-нибудь и окажет, что прочие преступления следует карать людям, поскольку другие люди терпят от того вред и опасность. Но нужно, напротив, заметить, что людьми караются не только преступления, непосредственно приносящие вред другим, но и так же, например, как самоубийство, скотоложство и некоторые иные.

3. Хотя религия сама по себе имеет целью снискание милости божией, тем не менее она имеет величайшее влияние на человеческое общество. Ведь «е напрасно же Платон называет религию защитой власти и законов и узами честной дисциплины. Плутарх сходным образом называет религию «узами всякого общества и основанием законодательства». У Филона также имеется следующее место: «Действительнейшая связь любви, нерасторжимые узы дружеской приязни есть поклонение единому богу» [34]. Все противоположное исходит от нечестия.

Первопричина, увы, печальных людских злодеяний — Бога природы незнанье [35] (Силий Италик).

Всякое ложное убеждение в делах божественных опасно, а сопровождающее его расстройство души особенно опасно. У Ямвлиха приводится следующее пифагорейское изречение: «Богопознание есть добродетель и мудрость и совершенное блаженство». Оттого Хризипп называл закон царицей вещей божественных и человеческих; а по Аристотелю («Политика», кн. VII), первая забота государства — о вещах божественных» [36], у

484             Книга вторая

римлян же юриспруденция есть «познание дел божественных и человеческих». По Филону, царское искусство есть «попечение о делах частных, государственных и священных».

4. Все сказанное должно соблюдаться не только в каком-нибудь одном государстве — как говорит у Ксенофонта Кир, что подданные его тем будут преданнее ему, чем более они проникнутся страхом божиим, — но и во взаимном общении человеческого рода («Воспитание Кира», кн. VIII). «С уничтожением благочестия, — замечает Цицерон, — исчезает даже взаимное доверие и общение человеческого рода, а также отличнейшая добродетель» («О природе богов», кн. I). Он же в другом месте пишет: «Справедливость возрастает, когда сознаешь промысел верховного правителя и господина, его попечение, его волю» («О границах добра и зла», IV).

Очевидным доказательством этого служит то, что когда Эпикур устранил божественный промысел, то от справедливости не осталось ничего, кроме пустого названия [37], так что, по его словам, она порождается путем простого соглашения и существует не долее, чем общая польза; а воздержание от того, что может повредить другому, достигается одним только страхом наказания. Весьма замечательные слова его по этому предмету приведены у Диогена Лаэртского.

5. Эту связь заметил и Аристотель, который в «Политике» (кн. V, гл. 11) так говорит о царе: «Ведь народ менее страшится несправедливого обращения со стороны государя, которого он считает благочестивым». И Гален в книге девятой о мнениях Гиппократа и Платона, сообщив о многочисленных исследованиях о мире и божественной природе, не имеющих никакого применения к «равам, признает, что вопрос о провидении имеет величайшее значение как в частных, так и в гражданских добродетелях. То же известно и Гомеру, который в шестой и девятой песнях «Одиссеи» «людям диким и несправедливым» противополагает тех, у кого «ум проникнут религией». Так, и Юстин, следуя Трогу, одобряет справедливость древних иудеев, проникнутую религией [38] о тех же иудеях также говорит Страбон: «Они поступают справедливо и благочестиво, как подобает любителям истины». А Лактанций («Божественные наставления», кн. V) пишет: «Итак, если благочестие состоит в богопознании, то высшее его проявление состоит в служении богу; тот как бы не ведает справедливости, кто не держится веры в бога. Как же может знать ее тот, кому неизвестен источник ее возникновения?». То же и в другом месте: «Религия свойственна справедливости» («О гневе господнем»).

6. Но наибольшее применение имеет религия в более обширном обществе, нежели гражданское, потому что в гражданском обществе ее заменяют законы и неуклонное приведение в исполнение законов, тогда как в том великом общении осуществление законов в высшей степени затруднительно, поскольку они могут быть исполнены не иначе, как с помощью оружия. И таких законов здесь весьма немного. Эти законы, сверх того, получают свою санкцию преимущественно в виде страха божия; оттого о тех, кто преступает право народов, повсеместно говорится, что они нарушают право божественное. Неплохо, стало быть, говорили императоры, что осквернение религии есть преступление против человечества (L. IV. С. de haereticis).

Глава XX  485

 

Наиболее общие понятия о боге, каковы они и каким образом они предписываются первыми из десяти чаповедей

XLV. 1. Для проникновения внутрь самого предмета в целом необходимо отметить, что истинная религия, свойственная всем эпохам, зиждется преимущественно на четырех положениях; из них первое гласит, что бог есть и един; второе — что бог не есть что-либо видимое, но нечто превосходящее все видимое; третье — что бог имеет промысел в делах человеческих и судит о них справедливейшими решениями; четвертое — что один и тот же бог — создатель всего, кроме самого себя. Эти четыре положения подтверждаются столькими же заповедями из числа десяти.

2. Ибо, во-первых, несомненно, исповедуется единство божие; во-вторых, — его невидимая природа; именно поэтому воспрещено воспроизводить его образ (Второзаконие, IV, 12). Так говорил и Аятнсфен: «Он невидим для глаз, не сходен ни с чем, оттого никто не может познать его с помощью изображения» [39]. Филон же («Извлечения») пишет: «Нечестиво воспроизводить изображение невидимого в живописи или изваянии» [40]. Диодор Сицилийский следующее говорит о Моисее: «Он не воздвиг изображения, потому что не допускал, чтобы бог имел человеческий образ» [41]. Тацит сообщает: «Иудеи познают единого бога одним только умом; святотатство совершают те, кто воспроизводит изображения бога из тленного материала наподобие человека». Плутарх же на вопрос, почему Нума удалил изображения из храмов [42], приводит такое основание: «Потому что бог может быть постигнут только одним умом».

В третьей заповеди разумеется божеское знание и попечение о делах человеческих, даже о людских помышлениях, ибо это составляет основание клятвы. Поскольку бог есть свидетель сердца человеческого, постольку, когда кто-нибудь погрешит, к нему взывают о возмездии; тем самым одновременно обозначается как божественная справедливость, так и его всемогущество.

В четвертом предписании источник возникновения всего полагается в боге — создателе мира, в память чего было некогда установлено празднование субботы, а именно путем особого освящения превыше прочих обрядов [43]. Так что если кто-нибудь нарушит другие обряды, то по закону наказание было произвольным, как, например, при нарушении постановлений о воспрещенной пище; за нарушение же предписания о соблюдении субботы была установлена смертная казнь, потому что нарушение постановления о праздновании субботы означало отрицание творения мира богом. Создание же богом мира подразумевает его всеблагость, премудрость, вечность и всемогущество.

3. Из этих умозрительных понятий вытекают, однакоже, понятия действенные, как-то: долг почитания, любви, поклонения и повиновения богу. Так, Аристотель («Топика», I, 9) сказал, что того, кто отрицает долг почитания бога и любви к родителям, следует смирять не доказательствами, но наказанием. И тогда как в разных местах различные вещи составляют предмет почитания, богопочитание распространено повсеместно («Топика», II, 4).

Истина понятий, названных нами умозрительными, с очевидностью может быть также доказана доводами, почерпнутыми из природы вещей, среди которых наибольшую силу имеет тот, согласно которому чувства обнаруживают сотво-

486             Книга вторая

ренные вещи, а сотворенные вещи приводят нас так или иначе к чему-то несотворенному.

Но так как не всем понятны такое доказательство и иные тому подобные, то достаточно, что испокон веков повсюду, за исключением весьма немногих местностей, эти понятия усваивались как слишком простодушными, чтобы хотеть вводить в заблуждение, так и другими, более разумными людьми, чтобы быть вовлеченными в заблуждение. Такое согласие при столь великом разнообразии законов и мнений по иным предметам в достаточной мере доказывает живучесть предания от первых людей до нас, никогда не встречавшего серьезного опровержения, что только и достаточно для внушения к нему доверия [44].

4. Дион Прусийский добавил сюда уже упомянутые нами слова о боге, говоря о единой «убежденности», то есть об уверенности в существовании бога, май прирожденной вам и «усвоенной» нами из предания. Плутарх называет эту уверенность «древним убеждением, достовернее которого не может ни существовать, ни высказываться какого-либо доказательства и основание которого зиждется в общем благочестии». Аристотель («О небе», кн. III) говорит: «Всем людям свойственно убеждение в существовании богов». В том же смысле сказано у Платона в десятой книге диалога «Законы».

Как можно наказывать тех, кто впервые их нарушил?

XLVI. 1. Поэтому не без вины те, которые, будучи наделены слишком косным умом, чтобы найти или усвоить достоверные доказательства для указанных понятий, их отвергают, тогда как они служат руководством к возвышенному и противные мнения лишены какого бы то ни было основания.

Но так как мы толкуем о наказаниях именно человеческих, то здесь необходимо учитывать противоречие между самими понятиями и возможностью отступления от них. Самые эти понятия о том, что существует некоторое божество (я оставляю в стороне вопрос о том — одно или несколько), пекущееся о делах человеческих, в высшей степени всеобщи и совершенно необходимы для установления религии, как истинной, так и ложной. «Ибо надобно, чтобы приходящий к богу (то есть «имеющий веру», поскольку у евреев вера называется приходом к богу) веровал, что он есть, и ищущим его — воздает» (посл. ап. Павла к евреям, XI, 6).

2. Сходно сказано у Цицерона («О природе богов», кн. I): «Есть и были философы, которые считают, что боги не имеют никакого попечения о делах человеческих. Если же истинно мнение таковых, то каково же может быть благочестие, какова — святость, какова может быть самая религия? Ибо все это в своей чистоте и непорочности должно воздаваться божественному промыслу, поскольку существует попечение и что-либо уделяется человеческому роду бессмертными богами». Эпиктет говорит: «Благочестию в особенности свойственно иметь благие помышления о богах, об их существовании, о справедливом и правильном попечении их обо всех делах человеческих». Элиан заявляет, что никто из варваров не уклонился в безбожие, что все люди утверждают, что божество существует и имеет попечение о нас [45] (кн. II, гл 31). Плутарх, в книге «Об общих понятиях» говорит, что существующее понятие о боге уничтожается, если отвергнуть провидение, «ибо ведь мыслить и понимать божество должно не только как бессмертное и блаженное, но и как человеколюбивое, как имеющее

Глава XX  487

попечение о людях и споспешествующее им». Лактанций указывает: «Не должно быть почитания божеству, если оно ничего не оказывает поклоняющемуся ему; оно не внушает никакого страха, если не гневается на отказывающего в поклонении». И, наоборот, то же самое следует, если мы, преследуя нравственную цель, отрицаем бытие божие или попечение его о человеческих поступках.

3. Оттого-то как бы в силу некоей необходимости оба эти понятия сохранились у всех почти известных нам народов уже в течение столь многих веков [46]. В связи с этим юрист Помпоний веру в бога приписывал праву народов (L. veluti. de lust, et lure); а у Ксенофонта приведены слова Сократа о том, что «богопочитание есть закон», который имеет силу для всех людей. Это и Цицерон утверждает как в первой книге трактата «О природе богов», так и во второй книге «Об изобретении». Дион Прусийский в речи двенадцатой называет это «убеждением, присущим всем людям вообще, необходимым и естественным для всех наделенных разумом, не менее варварам, чем грекам». И немного далее — «убеждением весьма прочным и постоянным у всех людей, усвоенным ими и неизменным». Нсенофонт в своем «Пиршестве» говорит, что как греки, так и варвары полагают таким образом, что богам ведомо и настоящее, и будущее.

4. Те люди, которые впервые стали отвергать эти понятия, обычно подвергаются преследованию в благоустроенных государствах, что, как нам известно, случилось с Диагором Милетским и с эпикурейцами, изгнанными из благонамеренных государств; равным образом, я полагаю, что их можно карать именем человеческого общества [47], основы которого они нарушают без достаточного основания. Софист Гимерий в жалобе на Эпикура заявляет: «Итак, ты грозишь наказанием за высказанное мнение? Никоим образом. Ибо ведь дозволено излагать нечестивые учения, но не бороться с благочестием».

Но нельзя нам наказать других, что доказывается доводами еврейского закона

XLVII. 1. Прочие понятия не столь очевидны, как, например, то, что нет богов кроме единого; что из всего, что мы видим, ни мир, ни небеса, ни солнце, ни воздух, не есть бог; что ни мир, ни его материя не существовали вечно, но созданы богом. В самом деле, понятие об этом, как мы видим, с течением времени у многих народов пришло в забвение и как бы утратилось — и тем легче, что законы здесь проявили меньше попечения, потому что и без таких понятий может сохраниться какая-либо религия.

2. Самый закон божий дан тому народу, который достаточно ясным и несомненным познанием этих вещей просветили пророки, отчасти же лицезрение самих чудес, частью же дошедшее до него свидетельство бесспорного авторитета; и хотя поклонение ложным богам и вызывало сильнейшую ненависть, тем не менее не все осужденные за это преступление наказывались смертью, но лишь те, чьи проступки имели место при особых обстоятельствах, как, например, зачинщики, вовлекшие в соблазн других людей (Второзаконие, XIII, 16), община, обратившаяся к поклонению ранее неведомым богам (Второзаконие, XII, 23), звездопоклонники, почитавшие светила и покинувшие закон, оттого отставшие от почитания истинного бога (Второзаконие, XVII, 2) (что у Павла выражено в словах «служение твари, а не творцу») [48]. Это же преступление

488 Книга вторая

у потомков Исава тоже каралось некоторое время, как можно в этом убедиться из .книги Иова (XXXI, 26, 27); сюда относятся также те, кто посвящает своих детей Молоху, то есть Сатурну (кн. Левит, XX, 2).

3. Но бог не сраау осудил на наказание хананеян и соседние с ними народы, ранее впавшие в преступное суеверие, а лишь тогда, когда они увенчали это преступление многими злодеяниями (кн. Бытия, XV, 16). Так, и у других народов он извинял времена заблуждения и поклонения ложным божествам (Деяния св. ап., XVII, 38). Совершенно верно сказано у Филона («Посольство к Каю»), что каждому своя религия кажется лучше всех, потому что о ней судят по соображениям не разума, но чувства. От этого мало отличается изречение Цицерона о том, что никому не убедительно ни одно философское учение, кроме того, которому он следует сам («Акад.», кн. IV). Он добавляет, что большинство усваивает убеждения прежде, чем в состоянии рассудить, какое из них наилучшее.

4. Заслуживают также извинения, а не наказания со стороны людей те, кто, не получив никакого закона от бога, поклоняется звездам, силам прочих естественных вещей, духам, как в изображениях, так в животных или в прочих предметах, или душам тех, кто прославился доблестью или благодеяниями по отношению к человеческому роду, или бесплотным духам, в особенности если подобного рода культы не являются выдумкой и оттого не удаляются от почитания всевышнего бога [49], так что можно причислить скорее к нечестивым, нежели к уклоняющимся тех, которые установили божеские почести заведомо злым духам как таковым, олицетворениям пороков и людям, жизнь которых была исполнена преступлений.

5. В наибольшей мере повинны те, кто приносит в жертву богам кровь невинных людей. За прекращение у карфагенян этого обычая заслужили одобрения Дарий, царь персидский, и Гелон, тиран Сиракузский [50] (Юстин, кн. XIX; Плутарх, «Изречения» и «Об отсрочке божественного возмездия»). Плутарх передает, что некоторые народы, приносившие богам человеческие жертвы, римляне намеревались покарать, но так как те оправдывались, ссылаясь на древность обычая, то не потерпели никакого зла; им только было воспрещено на будущее время совершать что-либо подобное («Римские вопросы», 12).

Несправедливо начинать войну против тех, кто не соглашается принимать христианскую веру

XLVIII. 1. Что же сказать о тех войнах, которые объявляются каким-нибудь народам по той причине, что они не согласны принять предложенной им христианской религии? Я уже не спрашиваю, предлагается ли то, что следует, и как должно быть предложено. Но допустим, что поступают так, как нужно. Остановимся на двух обстоятельствах, заслуживающих замечания.

Во-первых, в истине христианской религии, поскольку ведь в ней к естественной и первоначальной религии добавлено немало иного, невозможно убедить с помощью чисто естественных доказательств; но здесь приходится опираться на историю как воскресения Христова, так и на чудеса, совершенные как им самим, так и апостолами. Это — вопросы факта, некогда доказанные бесспорными свидетельствами, но факта весьма древнего. Отсюда ясно, что христианское вероучение не может быть воспринято в глубине души теми, кто ныне впервые слы-

Глава XX 489

шит о нем, без тайного содействия божия. Такое содейсгвие, если дается кому-нибудь, то не в виде награды за какие-нибудь дела; если же в нем бывает отказано или же если оно оказывается менее щедро, то это происходит не по причине неправедных поступков, но в силу причин, большей частью нам не известных и оттого не наказуемых перед судом человеческим. Это имеет в виду правило Толедского собора (Cap. De ludaeis. dist. XLV): «Священный собор предписывает, что отныне никого не следует принуждать веровать. Ибо кого бог сподобит, над тем он смилуется; кого же не сподобит, то не смилуется [51]. Таков обычай священных книг, а именно — если причины вещей скрыты, то эти причины приписываются божественной воле [52].

2. Во-вторых, Христу, создателю нового завета, угодно всецело, чтобы никто не принуждался к принятию его закона ни наказаниями в этой жизни, ни страхом таких наказаний (посл. ап. Павла к римлянам, VIII, 15; посл. ап. Павла к евреям, II, 15; евангелие от Иоанна, VI, 67; евангелие от Луки, IX, 54; евангелие от Матфея, XIII, 24) [53]. В этом смысле правильнее всего следующее место у Тертуллиана: «Новый завет не ограждается карающим мечом», В старинной книге, носящей название «Постановлений» Климента, о Христе сказано: «Людям предоставлена свобода выбора, за что следует не наказание временной смертью, но воздаяние в ином веке». Афанасий учит: «Господь, не принуждая никого, но предоставляя свободу воли, обращался ко всем вообще: «Кому угодно следовать за мной?» [54]; к апостолам же: «Разве вы хотите отступить?» [55]. Златоуст в толковании на то же самое место у Иоанна говорит. «Он вопрошает: «Разве вы хотите отступить?» — в этом и состоит обращение отвергающего всякое насилие и принуждение».

3. Этому не противоречит притча о браке, где повелевается «принудить войти» (евангелие от Луки, XIV, 23). Ибо подобно тому как в самой притче слово «принудить» означает образ действий приглашающего [56], так и в выводе из этой притчи оно употребляется в том же смысле (евангелие от Луки, XXIV, 29; евангелие от Матфея, XIV, 22, евангелие от Марка, VI, 45; посл. ап. Павла к галатам, II, 14). Прокопий в «Тайной истории» сообщает о том, как было мудрыми отвергнуто намерение Юстиниана принудить самаритян путем насилия и угроз к принятию христианства; он сообщает и о неудобствах, проистекших из этого, о чем можно прочесть в той же книге [57].

Справедливо выступать войной против тех, кто же-стоко поступает с христианами из-за их веры

XLIX. 1. Те, которые дают наставления или исповедуют христианство и в этих целях прибегают к наказаниям, поступают, без сомнения, вопреки самому разуму, ибо ведь в самом учении христианском нет ничего (я здесь имею в виду это учение само по себе, а не поскольку оно искажается какими-нибудь дополнениями), что было бы вредно для человеческого общества, напротив, в нем нет ничего, что бы не было ему полезно. Само дело говорит за себя, и иноверные вынуждены это признать. Плиний сообщает, что христиане принуждают друг друга клятвой воздерживаться от воровства, от грабежа и от измены вероучению. Аммиан Марцеллин утверждает, что в этом вероучении не преподается ничего иного, кроме заповедей справедливости и кротости [58]. И народная пословица гласит: «Кай Сей — хороший человек вне зависимости от того, что он христианин» (Тертуллиан, «Апология», гл. 3, и «Против народов», I, гл. 4).

490             Книга вторая

Неуместны извинения в том, что всякое новшество страшит, в особенности же новые общественные союзы. Ибо йе должно бояться учений, хотя бы новых, поскольку они призывают лишь ко всему достойному, а также к повиновению высшим; и союзы честных людей не должны внушать подозрения, поскольку они склонны принять тайный характер лишь в случае гонения. Уместно привести здесь то, что, по свидетельству Филона [59], Август сказал об иудейских собраниях: «Это не были ни вакханалии, ни сходбища в целях нарушения спокой-ствия, но училища добродетелей».

2. Те же, кто свирепствует в отношении таких людей, за-служивают справедливого наказания, что полагает и Фома Аквинский (II, II, 108). По этой причине Константин пошел войной против Лициния [60]; прочие императоры выступали в походы против персов [61]; эти войны скорее имеют целью исключительно защиту невинных, нежели осуществление наказания, о чем мы потолкуем ниже.

Но не против тех, кто обманывается относительно толкования закона божьего; что подтверждается ссылкой на авторитеты и примерами

L. 1. Если кто признает истинным закон Христа, но сомневается или заблуждается относительно кое-чего, кроме самого закона, или склонен усматривать двоякий смысл в законе, или находит, что он изложен неодинаковым образом у древних христиан, то такому лицу в высшей степени несправедливо угрожать мучениями. Это доказано как тем, что сказано нами выше, так и примером иудеев. Ибо хотя этим последним был дан закон, имевший санкцию в виде мучений в здешней жизни, тем не менее они никогда не предавали наказанию саддукеев, которые отвергали догмат о воскресший, как раз самый истинный, но переданный в самом законе лишь весьма темно и под покровом слов и вещей.

2. А что если заблуждение глубже и легко может быть опровергнуто у справедливых судей в силу священного авторитета или согласным мнением древних учителей? Тут нужно подумать также, сколь велика сила возросшего мнения и сколь стесняет свободу суждения приверженность каждого к своей секте, зло, которое Гален называет неизлечимее всякой чесотки. По этому вопросу удачно сказано у Оригена: «Легче любому избавиться от какой-нибудь иной привычки, как бы она ни укоренилась в нем, нежели от того, что стало догматом» [62]. Вспомни также, насколько вина такого рода зависит от степени просвещения и иных душевных способностей, что человеку не дано знать полностью.

3. Согласно Августину, кроме того, еретиком является [63] каждый, кто ради временных благ и в особенности ради славы и собственного главенства порождает новшества или нее следует ложным новым мнениям [64]. Послушаем, что говорит об арианах Сальвиан: «Бывают еретики, которые заблуждаются по неведению; короче говоря, в наших глазах они — еретики. В своих же — не еретики, потому что считают себя настолько католиками, что нас самих клеймят именем еретического лжеучения. Так что то, что они для нас, то и мы для них. Мы уверены в том, что они неправо мыслят о божественном рождении, унижая сына по сравнению с отцом. Они же считают, что мы наносим оскорбление отцу, веруя в их равенство. Истина на нашей стороне, они же полагают, что сами обладают истиной. На нашей стороне достоинство бога, они же считают, что честь господня в том, чему верят они. Они поступают про-

Глава XX 491

тивно долгу, но для них в этом-то и состоит высший долг религии. Они нечестивы, но это-то они и считают истинным благочестием. Они, стало быть, заблуждаются, но заблуждаются добросовестно [65], не по злобе, но по любви к богу веруют, что чествуют и любят бога. Хотя они и не имеют истинной веры, тем не менее они полагают, что это есть совершенная любовь к богу; и в какой мере они за заблуждение такого ложного мнения должны поплатиться в день суда, это никому не может быть известно [66], кроме самого судьи. Между тем в отношении этого, как я полагаю, бог оказывает им долготерпение, так как он видит, что хотя они и неправо веруют, тем не менее они заблуждаются против благочестивого мнения вследствие аффекта».

4. О манихеях послушаем того, кто долгое время сам погрязал в их грубом нечестии, а именно — Августина: «Против вас неистовствуют те, кто не ведает, с каким трудом обретается истина и сколь трудно избегнуть заблуждения. Против вас неистовствуют те, кто не ведает, сколь редко и трудно одолеть плотские мечтания спокойствием благочестивого разума Против вас свирепствуют те, кто не ведает, с какой трудностью излечивается око внутреннего человека, чтобы созерцать свое солнце. Против вас свирепствуют те, кто не ведает, скольких стонов и воздыханий стоит познать бога, хотя бы отчасти. Наконец, против вас свирепствуют те, кто не подвержен никаким заблуждениям, в которые они считают впавшими вас. Я же никак не могу свирепствовать против вас, которых, как и себя, прежде и теперь я должен поддерживать и с таким терпением обращаться с вами, с каким обращались ко мне мои ближние, когда я, яростный и слепой, находился в заблуждении вашего учения».

5. Против арианской ереси резко восстает Афанасий в «Послании к отшельникам» [67]; они против возражавших им пользовались содействием судебной власти; а кого им не удавалось усмирить словами, тех они принуждали перейти на свою сторону силой, ударами и темницами. «Таким образом, — говорит Афанасий, — они проявляют свое собственное неблагочестие и отсутствие богопочитания». Здесь намекается, если я не ошибаюсь, на то, что можно прочесть в послании апостола Павла к галатам [68] (IV, 29).

Сходное имеется у Гилария в слове, обращенном к Констанцию. Во Франции некогда были осуждены [69] епископы, которые, заметив уклонение в присциллианство, исцеляли его мечом; а на Востоке был осужден собор, давший согласие на сожжение богумилов.[70] Мудро сказал Платон, что наказанием для заблуждающихся является поучение [71].

Справедливо начинать война против нечестивых в отношении богов, в которых они верят

LI. 1. Справедливо наказание людей, которые относятся с неуважением и непочтением к тем, кого считают богами [72]. И эта причина наряду с прочими вызвала Пелопоннесскую войну между афинянами и лакедемонянами (Фукидид, кн. I), а также войну Филиппа Македонского против фокейцев (Диодор, кн. XVI), о святотатстве коих так говорит Юстин (кн. VIII): «Мир должен был искупить грех соединенными силами». Иероним в толковании на пророка Даниила (VI) пишет: «Пока священные сосуды находились в храмах вавилонских идолов, господь не гневался (так как казалось, что эти предметы были посвящены богослужению, хотя и согласно ложному учению), но как только

492             Книга вторая

божественные предметы стали оскверняться употреблением на человеческие нужды, немедленно же последовало наказание за святотатство». Точно так же и Августин полагает, что Римская империя была возвеличена богом за то, что в сердцах римлян господствовала вера, хотя и ложная; и, как говорит Лактанций, высший долг человека, хотя и не на самом деле, тем не менее по намерению ими соблюдался.

2. И выше мы сказали, что против каких бы божеств ни совершалось святотатство, тем не менее оно наказуется истинным божеством. «Он наказан потому, что действовал намеренно как бы против самого бога, — говорит Сенека («О благодеяниях», кн. VII, гл. 7), — его совесть сама влечет наказание». Так же я понимаю и следующее место у Сенеки («О благодеяниях», кн. III, гл. 6): «Преступления против религии в различных местах влекут и различные наказания, но всюду — какое-нибудь»; и то место, где Платон осуждает на смертную казнь святотатцев («Законы», кн. X).

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Смотри замечательное место в словах Луки у Ксифилина, позаимствованное у Диона.

[2] «Человеку свойственно не знать, что требуется для жизни; возбужденному уму свойственно чаще заблуждаться в тех же вещах; как ни многочисленны те преступления, в которые мы впадаем, мы запоминаем наибольшее наказание».

[3] Азиний Поллион: «Чем большая часть жизни и ума прожита, тем более по ней следует судить о человеке». Цицерон («В защиту Суллы»): «Во всех более тяжких и значительных преступлениях, судьи, вам следует взвешивать намерения, помышления, сделанное, которые исходят не из самого преступления, но из нравов того, кого приходится судить».

[4] Правило Анкирского собора (XXV). Златоуст («На второе послание ал. Павла к коринфянам». II): «Оттого мы говорим, что границы искупления определяются не только соображением природы преступления, но также и намерением и нравами того, кто совершит преступление». Он же («О священстве», III): «Мера наказания не только должна определяться мерою содеянного, но также необходимо исследовать и душевное состояние совершившего преступление».

[5] Хорошо сказано у Златоуста: «Здесь он обнаружил не только равное право и достоинство иудея и грека, но и более тяжкую ответственность иудея, потому что ему был дан закон». И затем: «Ибо тот, кто получил большее наставление, заслуживает также и большего наказания за пренебрежение к закону».

[6] Златоуст («На послание ап. Павла к галатам»): «Вожделение требует сожительства вообще, но не сожительства с той или иной женщиной». Тертуллиан («К его жене», кн. II): «Чем труднее воздержание плоти, служащее вдовству, тем несоблюдение вдовства должно казаться простительнее, ибо чем оно труднее, тем легче заслужить прощение А чем легче вступить в брак перед богом, видящим, что это в меру наших сил, тем преступнее несоблюдение предписанного». И немного далее: «Чем легче возможность избегнуть что-либо, тем тяжелее преступное упорство». Добавь указанное только что место у Марка Аврелия Антонина, которое он заимствует у Феофраста.

[7] Златоуст («О промысле», IV): «Оттого если увидишь богатого, который поступает незаконно, будучи скупым и алчным, то пожалей его за то, что он поступает таким образом. За это самое он ведь будет наказан тяжелее».

[8] «то же страдание», — как говорится у Арменопуло.

[9] Он намекает на следующее место в «Откровении» (XVIII, в): «Воздайте вдвое». Геркулес заставил минейцев, беззаконно вымогавших дань с фивян, уплачивать двойную дань фивянам (Аполлодор, кн. II).

[10] У некоторых индусских племен воровство карается смертью, по замечанию Николая Дамасского.

[11] Филон, «Об особых законах» (кн. II).

[12] Плиний пишет о льве: «Раненый лев с необыкновенной зоркостью узнает ранившего и настигает его в любой толпе. Того же, кто кинет в него копьем, но не ранит, он, схватив и овладев, опрокидывает, но не ранит».

[13] И о том, кто ложно обвинит жену в «луде, чтобы воспользоваться ее приданым (Второзаконие. XXII, 19). Так же о том, кто на каком-нибудь ином незаконном основании подает на кого-нибудь в суд, притязая на чужое имущество (Исход, XXII, 9).

[14] Смотри у Маймонида в «Руководителе сомневающихся» (III, 41). Цицерон («В защиту Росция Америка»): «Следует предусматривать также в особенности те преступления, которые труднее всего предупредить».

[15] в Афинах наказывались смертью воровавшие из бань, если украденное ими оценивалось свыше десяти драхм (Демосфен. «Против Тимократа»; добавь L. I D. de furibus balnearibus).

[16] Юстин II в послании к гуннам пишет: «У римлян существует обычай не назначать виновным наказания, равные их виновности».

[17] То же хотел выразить император Генрих, приняв в герб персик с девизом «Subacre». Король у Кассиодора (кн XI, гл. 40) говорит: «Если опасно нам быть справедливыми, то всегда безопасно прощать».

[18] Послание CLIX, которое цитируют под заголовком С. Circumcelliones, causa XXIII, quaest. V. Смотри, если угодно, послание Македония к Августину и ответ Августина под номерами LIII и LIV. Добавь также то, что было сказано императором Феодосией Младшим в извлечениях Иоанна Антиохийского из рукописи Пейре-зия. Македонии писал Августину: «Ходатайствовать за обвиняемых есть обязанность священнослужителей».

[19] Маймонид, «Руководитель сомневающихся» (кн. III, гл 41). Сравни с С. SIcut dignum. De homlcldio voluntarlo vel casual!.

[20] Филон («Об особых законах», кн. I): «He одно и то же поднимать насильственно руки на отца или на чужеземца. Не одно и то же злословить против должностного или же против частного лица, совершать что-либо неподобающее в месте неосвященном или же освященном, в праздничный день, в общественных собраниях, в общественных святилищах».

[21] Сюда также относится то, что приводит из Лабеона Ульпиан (L. Praetor edixit, In fine. D. de iniuriis): «Оскорбление тем тяжелее в отношении лица, когда оно наносится должностному лицу, родителю, патрону; в отношении времени — во время игры и в присутствии людей. Ибо римский народ, по его словам, придает значение тому, нанесена ли обида в присутствии других или же с глазу на глаз».

[22] Валерий Максим так пишет о Сергии Силоне, осужденном за предложение денег римской матроне: «Вопрос был поставлен не о совершении деяния, но об умысле, и потому ему в большей мере повредило намерение совершить преступление, чем принесло пользу несовершение преступления».

[23] Валерий Максим так пишет о Сергии Силоне, осужденном за предложение денег римской матроне: «Вопрос был поставлен не о совершении деяния, но об умысле, и потому ему в большей мере повредило намерение совершить преступление, чем принесло пользу несовершение преступления».

[24] Златоуст в толковании «На послание ап. Павла к римлянам» (III, 13. и VII) высказывает многое по этому предмету.

[25] И морей. Филон («О посольстве»): «Геркулес очистил земли и моря, выдержав борьбу частию необходимую, частию же весьма полезную для всех людей, дабы истребить тех, кто был смертельно гибелен или опасен среди людей и животных».

[26] Так же на вопрос вестника:

Неистовствовал против всех, отец? Тесей отвечает:

Против преступных; добрых мы не трогаем.

Плутарх пишет в жизнеописании Тесея: «Он освободил Грецию от наихудших тиранов» и, «не потерпев сам никакой обиды, он нападал на злодеев для спасения других».

[27] От этого обычая Александр отучил также скифов.

[28] Смотри Дионисия Галикарнасского, который сообщает, как Геркулес уничтожил этот и многие иные обычаи, не проводя различия в своих благодеяниях между греками и варварами. Плиний (XXX, I) прославляет не меньшие заслуги римлян перед человеческим родом: «Невозможно в достаточной мере оценить, насколько мы обязаны римлянам, уничтожившим чудовищ, у которых существовал священный обычай убивать людей, а поедать свои жертвы считалось особенно полезным». Сюда же относится сказанное в настоящей главе, в § XLVII.

Так, Юстиниан воспретил князьям абасгов оскорблять сыновей их подданных (Прокопий. «Готский поход», IV; Зонара, история Льва, исаврянина). Инки, цари перуанские, принудили непокорные соседние народы воздерживаться от кровосмешений, от сожительства между мужчинами, от людоедства и прочих подобного же рода злодеяний; и, таким образом, они создали себе государство справедливейшее из всех известных доныне, за исключением религии.

[29] Смотри Иосиф Акоста, «Об обеспечении безопасности у индусов» (кн. II, гл. 4).

[30] Астерий, епископ амазийский, пишет: «Повинующиеся законодателям лишь этого мира оставили безнаказанной свободу распутства». Добавь еще место у Иеронима в послании «К Океану», приведенное в примечании к главе V, § IX, настоящей книги.

[31] Что прелюбодеяния наказуются всюду, об этом свидетельствует Филон в жизнеописании Иосифа; о гнусной природе прелю-бодения Ульпиан говорит в L. Probrum. D. de verborum slgnlficatlone. Лактанций в «Конспекте божественных установлений» говорит: «Осквернение чужого брака осуждается также по общему праву народов».

[32] Иероним («Против Иовиниана», II): «Каждый народ считает законом природы те начала, согласно которым он воспитан».

[33] То же имеется в «Постановлениях», носящих имя Климента. Киприан (посл. XXX): «Все ведь научает нас заботиться о благе всей церкви, члены которой рассеяны по разным краям». Еще («О единстве церкви»): «Епископство — едино, где каждый епископ владеет своей епархией солидарно с прочими».

Примеры этого всеобщего попечения встречаются в разных местах у Киприана, в частности, в известном послании LXVII. Добавь «Похвалы св. Евстафия» Златоуста.

[34] Он же («О храбрости»): «Главная и высшая причина согласия есть согласная мысль о едином боге, а из этого именно источника проистекает нерасторжимая и связующая взаимно души дружба». Иосиф Флавий («Против Аппиона»): «Одна и та же мысль у людей о боге возбуждает в сердцах людей прекраснейшее согласие, которого отнюдь не расторгают различные условия жизни и установления».

[35] Так, и Иосиф Флавий в книге второй «Против Аппноиа» приводит в качестве причины неблагоустройства многих государств то, что «первые законодатели их не созерцали истинную природу божества и не постарались в точности распознать, чего не могли понять, с тем, чтобы создать иной государственный строй». Смотри также отличные слова, следующие затем.

[36] Призывая императоров к помышлению об этом, Юстин Мученик прибавляет: «Это будет поистине царственная забота». Добавь сказанное Коваррувиасом, С. possessor, § 10.

[37] Сенека (посл. XCVII): «В этом мы расходимся с Эпикуром, когда тот заявляет, будто нет ничего справедливого по природе и что следует избегать совершения преступлений потому, что нельзя затем избегнуть устрашения».

[38] филон (жизнеописание Авраама): «Той же природе свойственны благочестие и любовь к людям; в том же человеке благочестие обращено к богу, а справедливость обращена к людям».

[39] Цитировано с одобрением у Климента Александрийского; у него, по-видимому. Сенека заимствовал следующее изречение. («О природе», кн. VII, гл. 30): «Тот самый, кто это произвел, кто создал, кто все это основал и устроил вокруг себя, что составляет наибольшую и наилучшую часть его творения, сам ускользает от глаз и видим только в мысли».

[40] Это говорит у Филона царь Агриппа.

[41] Дион Кассий (кн. XXXVI) пишет: «Они не имели никакого изображения в Иерусалиме, так как полагали, что бога невозможно ни изобразить, ни изъяснить словами». Смотри также у Страбона (кн. XVI).

[42] Об этом установлении Ну мы Помпилия смотри также у Дионисия Галикарнасского.

[43] Автор «Ответов православным» (вопр. LXIX) говорит: «Дабы среди людей сохранилась память о создании мира, бог пожелал выделить семиричное число в священном писании как наиболее достойное перед прочими». Смотри также и то, что предшествует.

[44] Тертуллиан («Против Маркиона»): «Душе искони даровано сознание бога». У Диодора Сицилийского говорится в извлечениях о «естественном благочестии».

Филон («О царстве единого»): «Прекрасное произведение искусства не есть создание случая. Устройство мироздания обнаруживает величайшее искусство и свидетельствует о создании его все-искуснейшим и всесовершенным творцом. Познание, сообщаемое верой в бога, имеет в ней свой источник».

Тертуллиан («Против Маркиона», I): «Мы отстаиваем бога, познаваемого сначала в природе, затем распознаваемого в учении; природа познается путем ее созданий, учение — путем проповедей».

Киприан («О тщетности идолов»): «Нежелание признать того, кого нельзя не знать, есть вершина преступления» Юлиан («К Гераклиту»): «Все мы, до какого-либо учения, убеждены в существовании некоего божества: и я верю, что наши души так обращены к богу, как зрение обращено к свету».

[45] Сенека (посл. XCV): «Первое в богопочитании есть вера в богов, затем — воздаяние почитания их величию, их благости, без которой нет никакого величия».

[46] Сенека (посл. CXVII): «Мы о существовании богов, между прочим, заключаем из того, что всем людям присуще мнение о богах; и нет ни одного племени, которое было бы столь далеко от права и безнравственно, чтобы не верить в каких-нибудь богов». Он же («О благодеяниях», IV. 4): «Смертные не дошли до такого без-умия, чтобы обращаться к глухим божествам и бессильным богам», и т. д.

[47] Добавь «Протагора» и «Законы» (X) Платона, а также отличные места у Ямвпиха в начале его трактата «О египетских таинствах», где он утверждает, что «человеку столь же свойственно знать бога, как лошади свойственно ржать».

[48] филон о таких людях в комментарии «На десять заповедей» говорит: «Есть, однакоже, другие, чье нечестие идет еще дальше, которые даже не воздают соразмерного богу и его делам. но воздают вдвойне любые вымышленные почести, не удостаивая это наиобщее благо никаким поминанием, минуя то, что только и заслуживает памяти; несчастные добровольно получают в удел заслуженное забвение». Также толкует одно место во Второзаконии Маймонид в «Руководителе сомневающихся» (III. 41).

[49] Так, иудеи допускали совершение в храме жертвоприношений египетскими царями Августом и Тиберием. Об этом сообщают Иосиф Флавий и Филон Александрийский.

[50] Дарий, сын Гистасла. отец Ксеркса Сравни со сказанным выше, в § II.

[51] Иосиф Флавий полагает таким образом: «Каждый должен оказывать почитание богу свободно, не по принуждению».

[52] Сервий («На «Энеиду», III) пишет: «Поскольку разум или суждение не достаточны, обычно предполагается, что так угодно богу». То же говорят Донат (в комм, на комедию «Евнух», V, II) Сходным образом высказываются евреи, как отмечает Абарбанель

[53] об этом толкуют Григорий Назианзин (слово «Когда был зачат отцом») и Беда (кн. 26).

Исидор о короле Сисебуте говорит: «Он в начале своего царствования, побуждая иудеев обратиться к вере христианской, имел ревность к богу, но не по разуму; ибо побуждал своей властью тех, кого следовало привлекать доводами веры». Это же приводит в своей «Истории» Родерик (II. 13). Озорно и Мариана обвиняют в том же позднейших королей Испании (см. у последнего кн. XXVI, 14, и кн XXVII, 5).

[54] «Послание к отшельникам».

[55] Киприан (посл. LV): «Обратясь к своим апостолам, Христос сказал: «Разве кто-нибудь из вас хочет удалиться?», то есть, пользуясь законом, согласно которому человек, предоставленный своей свободе и утвержденный в своем произволе, волен сам себе избрать смерть или спасение».

[56] Киприан (слово «О тщетности идолов») намекает на это место: «Ученики же, напутствуемые учителем и богом, разойдясь по всему свету, преподали заповеди божий во спасение, привели от заблуждений тьмы к путям света, просветили слепых и невежественных к познанию истины. А чтобы их свидетельство было не менее убедительно и исповедание Христа совершено искренне, они испытывались мучениями, крестными распятиями, множеством всякого рода наказаний».

[57] Смотри послание Теодахада к тому же Юстиниану у Кассиодора (X. 26).

[58] oh же называет христианскую веру искренней и простой Зосима, который сам был язычником, говорил: «Обетование христианской веры есть освобождение ото всякого преступления и от всякой скверны». Язычники называли христианство никому не опасной сектой (Тертуллиан. Scorplace). Юстин во «Второй апологии» пишет «Мы — ваши главные помощники и сотрудники в охране спокойствия империи, так как мы учим, что никто не может укрыться от бога, будь то злодей, грабитель, злоумышленник или же праведник; оттого-то каждый предназначен к спасению или же к наказанию по заслугам за свои деяния».

Арнобий, говоря о собраниях христиан (кн. II), указывает «Но о них невозможно слышать ничего иного, кроме как о делах человеколюбия, как о кротости, правдивости, скромности, чистоте, о родственном посредничестве в делах общих со всеми, так как их объединяют узы взаимности».

[59] «О посольстве». Подобным же образом также в книге о «Приносящих жертвы» он подробно доказывает, насколько синагоги далеки от языческих таинств. То и другое место заслуживают внимания. Подобное же место имеется у Иосифа Флавия в книге «Против Аппиона». (II).

[60] Смотри Зонару. Сходный случай встречается у Августина (посл. I): «Максимиан, епископ вагийский, просил помощи у импе ратора против врагов церкви, не столько ради отмщения за себя, сколько ради безопасности церкви, вверенной его попечению» (цит. в caus. XXIII. quaest. III.).

[61] Смотри Зонару. Сходный случай встречается у Августина (посл. I): «Максимиан, епископ вагийский, просил помощи у импе ратора против врагов церкви, не столько ради отмщения за себя, сколько ради безопасности церкви, вверенной его попечению» (цит. в caus. XXIII. quaest. III.).

[62] Златоуст следует этому правилу в толковании «На послание второе ап. Павла к коринфянам»: «Там, где истинное предание облекается в догматы, оно становится гораздо незыблемее. Все ведь человек может изменить легче, чем то, что относится к религии».

[63] «О пользе верования». Место цитируется в caus. XXIV. quaest III. Августин добавляет, что ему кажутся не тождественными еретик и человек, верящий еретику. Смотри его же послание CLXII Ересь — «безумие упорствующего духа» (кн. II, гл. «О всевышней троице», I).

[64] Автор «Ответов православным» (вопр. IV) говорит: «Ясно, что источником возникновения всех ересей послужили жажда славы и соревнование, побуждавшие первых их зачинщиков». Златоуст в толковании «На послание ап. Павла к галатам» (V) пишет. «Матерь ересей есть жажда первенства».

[65] Агафий, сообщая о бессмысленных суевериях алеманнов, в «Истории» (I) говорит: «Они достойны скорее сожаления, чем ненависти. Ибо они таковы, что им следует простить как людям. которые отклоняются от истины. Ведь они заблуждаются и отпадают не добровольно, а в стремлении ко благу, но обманываясь в суждении; и однажды увидев что-либо, они держатся крепко зубами за что бы то ни было».

[66] Златоуст (слово «Против анафемствующих»): «То, что скрыто рассудит безопасно один только судия веков, которому лишь и открыты и мера знания и предел веры. Ибо откуда мы знаем, скажи мне, пожалуйста, какими словами грешник станет обвинять или же оправдывать себя в тот день, когда бог будет судить тайны человеческие? Поистине неисповедимы суждения его и пути его непознаваемы».

[67] Не понапрасну нам столь ненавистны виновники дурных примеров среди христиан. Смотри о диких деяниях их у Евсевия в жизнеописании Константина (кн. I, V, 38), у Сократа (кн. IV. 29), у Прокопия в «Войне с вандалами» (I), где сказано о Гунерихе, и в «Готском походе» (I), где сказано об Амальрихе, у Виктора Утического.

[68] полуарианах у Эпнфания читаем: «Они преследуют учителей истины и не словами поражают их, но предают правомыслящих ненависти, войне, мечам; они таким образом обрекают гибели не отдельных лиц, но многие города и области». О таких пишет григорий, епископ римский, к епископу константинопольскому «Эта проповедь есть неслыханная новость, исторгающая веру ударами».

[69] к этому месту смотри у Иероиима, что цитируется в С. qul eecundum, causa XXIII, quaest. IV.

[70] сульпиций Север: «Тогда же идакский и итакский епископы настаивали решительнее, полагая, что вначале можно подапить зло но светские судьи дали неправильный совет: изгнать по их решениям и повелению еретиков из городов». Далее «Епископы идакский и итакский последовали за обвинителями, усердия которых в одолении еретиков не порицали бы. если бы те не воодушевлялись к борьбе жаждой возмездия свыше надлежащей меры, по моему же мнению, ни обвиняемые, ни обвинители не заслуживают сочувствия». Затем: «Мартин, поставленный у тревизцев не переставал убеждать испанского епископа отказаться от обвинения. Максима он продолжал умолять воздержаться от пролития крови несчастных, утверждая, что с избытком достаточно, чтобы еретики согласно епископскому решению были отлучены от церквей». Смотри также дальнейшее.

Сенека в трагедии говорит:

Кто дал когда ошибке имя преступления?

Он же («О гневе», кн. I, гл. 14): «Не дело мудреца ненавидеть заблуждающихся; иначе он сам обратится на себя с гневом». М. Аврелий Антонин (кн. IX): «Если можешь учи тому, что лучше Если не можешь — помни, что на то тебе дано милосердие. Сами боги милостивы к таким».

[71] Златоуст, «На послание ап. Павла к ефесеям» (IV, 17): «Тому. кто находится в неведении, не следует ни причинять зло. ни возбуждать против него обвинения; но справедливо, чтобы тот поведал о своем неведении». О Валентиниане в панегирике Аммиана Марцеллина (кн. XXX) сказано: «Он никого не беспокоил и не требовал, чтобы поклонялись тому, а не другому; он не преклоняя грозными воспрещениями подданных перед тем, чему поклонялся сам, но оставлял их не устрашенными в этом отношении, какими он их нашел».

[72] Смотри об этом отличные доводы у Кирилла в книге «Против Юлиана» (V и VI). По почину Солона амфиктионы напали войной на кирренян за то. что те учинили насилие над дельфийским храмом (Плутарх, жизнеописание Солона). Также и те, кто обманом присваивает имя прорицателя, наказываются по заслугам (Агафий. кн. V).










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.