Предыдущий | Оглавление | Следующий

ГЛАВА XIII 2

ГЛАВА XIV.. 3

ГЛАВА XV.. 4

ГЛАВА XVI 4

ГЛАВА XVII 5

ГЛАВА XVIII 6

 

 

других; если же начальник не выдающийся полководец, то он обычно тебя губит. Можно возразить, что так же поступит каждый, у кого в руках будет оружие, все равно, наемник он или нет; на это я ответил бы, что войсками пользуются или князь, или республика. Князь должен явиться к войску лично и сам быть вождем; республике надо послать своих граждан, и, если она пошлет такого, который окажется человеком нестоящим и не добьется успеха, она должна его сменить; если же он годится, то сдерживать его силой закона, чтобы он не вышел из границ. Из опыта видно, что только князья и республики, имеющие собственные войска, добиваются великих успехов, а наемные отряды никогда ничего не приносят, кроме вреда; республике, имеющей собственные боевые силы, труднее попасть в подчинение своему гражданину, чем той, которая сильна оружием иноземцев.

Рим и Спарта, вооруженные и свободные, простояли ряд столетий. Швейцарцы — это самые свободные и лучше всего вооруженные люди. Пример наемных войск древности дают Карфагеняне; по окончании первой войны с Римлянами они едва не оказались во власти своих наемных солдат, хотя начальниками их были собственные граждане Карфагена. Филипп Македонский был поставлен Фиванцами по смерти Эпаминонда во главе их войска и после победы отнял у них свободу. Миланцы после смерти герцога Филиппе наняли Франческо Сфорца воевать против Венецианцев, а он, разбив врагов при Караваджо, соединился с ними, чтобы подчинить своих же хозяев, Миланцев. Отец его, Сфорца, служивший у Джованны, королевы Неаполитанской, вдруг оставил ее без помощи, и, чтобы не лишиться престола, ей пришлось отдаться в руки короля Арагона.

Если Венецианцы и Флорентийцы расширили когда-то свои владения с помощью таких войск, а полководцы все же не сделались князьями, но защищали их, то я отвечу, что Флорентийцам в этом случае благоприятствовала судьба, потому что из крупных военачальников, которых они могли опасаться, одни не победили, другие встре-

91

тили отпор, третьи направили свое честолюбие в другую сторону. Не победил Джованни Акуто, верность которого нельзя было испытать именно потому, что за ним не было побед; однако всякий признает, что, будь он победитель, Флорентийцы оказались бы вполне в его власти. Сфорца имел вечных противников в лице войск Браччо, так что оба стерегли друг друга. Франческо направил свои замыслы на Ломбардию, а Браччо — против Церкви и королевства Неаполитанского. Однако обратимся к тому, что случилось недавно. Флорентийцы назначили полководцем Паоло Вителли, очень умного человека, который еще как простой гражданин получил широчайшую известность. Если бы он завоевал Пизу, никто не станет отрицать, что Флорентийцам не удалось бы от него отделаться; поступи он на службу к врагам, они бы пропали, а раз они удерживали его у себя, приходилось ему подчиняться.

Рассматривая успехи Венецианцев, видишь, что они действовали наверняка и со славой, пока вели войну собственными силами; это было раньше, чем они занялись походами на материк, и тогда все они, вместе с дворянами и вооруженным народом, сражались с необычайным мужеством; но едва Венецианцы начали вести сухопутные войны, они изменили этой доблести и последовали обычаю своей Италии. В начале своего утверждения на материке благодаря незначительности владений и высокому имени Венецианцы могли не очень бояться собственных полководцев. Когда же они стали расширять свои границы под предводительством Карманьолы, то получили наглядное доказательство своей ошибки. Венецианцы знали его как храбрейшего полководца, так как разбили под его начальством герцога Миланского, но вместе с тем им было известно, насколько охладел его воинский пыл, и они решили, что больше не могут побеждать с ним, потому что он этого не хотел, но не могут и отпустить его, боясь снова потерять завоеванное; поэтому им пришлось ради собственной безопасности его убить. Впоследствии у них были военачальниками Бартоломее из Бергамо, Роберто да Сан Северино, граф ди Питильяно и

92

подобные им. С такими людьми приходилось бояться поражения, а не победы. Так и случилось потом при Вайла[1], когда Венецианцы в один день потеряли все приобретенное с такими трудами за восемьсот лет: все дело в том, что с помощью наемных войск достигаются только медленные, запоздалые и слабые успехи, а потери бывают внезапные и потрясающие. Раз я уже подошел с этими примерами к Италии, которая столько лет была под игом наемных войск, я хочу говорить о них еще, начав с более далекого времени, чтобы обнаружилось, как эти войска создаются, распространяются и как можно вернее исправить зло.

Вы должны знать, что, как скоро империя за последнее время стала вытесняться из Италии, а светская власть папы начала укрепляться, Италия распалась на ряд государств. Многие большие города подняли при этом оружие против своей знати, которая угнетала их раньше, пользуясь покровительством императора. Церковь же поддерживала их, чтобы приобрести влияние на светские дела. Во многих других городах простые граждане сделались князьями. Таким образом, Италия очутилась почти целиком в руках Церкви и некоторых республик, а так как эти духовные лица и граждане обычно не знали военного дела, то они стали нанимать в солдаты иноземцев. Первый, кто создал себе таким образом известность, был Альбериго да Конио из Романьи. Учениками его были, между прочим, Браччо и Сфорца, вершившие в свое время судьбы Италии. За ними пришли все остальные, которые до наших дней предводительствовали этими войсками, а по-

93

следствием их воинской доблести было, что Италия открыта вторжению Карла, разграблена Людовиком, захвачена Фердинандом и посрамлена Швейцарцами.

Их образ действия состоял прежде всего в том, что ради собственного превознесения они всячески унижали пехоту. Поступали они так потому, что, не имея владений и живя только своим ремеслом, они не могли добиться известности с отрядом из нескольких пехотинцев, а прокормить много народу были не в состоянии. Поэтому они ограничились конницей, с которой, при достаточной численности, были сыты и в почете; в конце концов дело дошло до того, что в отрядах из 20 000 солдат не было и 2000 пехотинцев. Кроме того, они приложили все старания, чтобы избавить себя и людей от напряжения и страха, не убивали друг друга в схватках, а забирали в плен и отпускали без выкупа. Ночью они не шли на приступ городов, а осажденные не стреляли ночью по их палаткам; лагерь не окружали ни оградой, ни рвом, не выступали в поход зимой. Все это допускалось их военным устройством и было придумано, чтобы, как уже сказано, избегнуть трудов и опасностей. Зато они и довели Италию до рабства и позора.

ГЛАВА XIII

О войсках вспомогательных, смешанных и собственных

Вспомогательные войска — этот другой вид негодных военных сил — появляются, если ты призываешь какого-нибудь могущественного государя прийти со своим войском тебе на помощь и защиту. Так поступил в последнее время папа Юлий, который, проделав во время похода на Феррару[2] печальный опыт со своими наемниками, обра-

94

тился к вспомогательным отрядам: он уговорился с Фердинандом[3], королем Испании, что тот должен ему помочь своими людьми и войсками. Сами по себе эти силы могут быть полезны и хороши, но для того, кто их призывает, они почти всегда вредны, потому что, если они разбиты, ты уничтожен, а при победе ты остаешься у них в плену.

Хотя такими примерами полна древняя история, но я не хочу обойти этот близкий к нам случай с папой Юлием II. Решение его броситься в объятия чужеземца только потому, что ему хотелось получить Феррару, было более чем легкомысленным. Но счастье помогло ему, и случилось еще одно событие, словно для того, чтобы ему не пришлось пожать плоды своего дурного выбора: вспомогательные войска папы были разбиты при Равенне[4], но выступившие затем Швейцарцы вопреки всякому ожиданию его самого и других прогнали победителей, и вышло, что он не попал в плен ни к врагам, обращенным в бегство, ни к своим союзникам, так как победил не их оружием. Флорентийцы, сами не имея никаких войск, двинули десять тысяч Французов на взятие Пизы и навлекли на себя этим решением больше опасностей, чем в какую-либо самую тяжкую для них пору. Император Константинопольский, обороняясь от соседей, послал в Грецию десять тысяч Турок, которые по окончании войны не пожелали уйти, и это было началом порабощения Греции неверными.

Следовательно, тот, кто хочет отнять у себя возможность побеждать, пусть выбирает эти войска, еще гораздо более опасные, чем наемные. Гибель с ними обеспечена,

95

они все едины и приучены повиноваться другому, а не тебе, между тем наемным отрядам, чтобы напасть на тебя после победы, нужно и больше времени, и более удобный повод, так как они не являются единым целым, а взяты на службу и оплачены тобой; кто-нибудь третий, которого ты же сделал их начальником, не может сразу получить такой вес, чтобы тебе вредить. В общем, наемные войска опасны своей трусостью, а вспомогательные — своей доблестью.

Поэтому любой мудрый князь всегда избегал этих войск, он обращался к собственным силам и предпочитал проигрывать со своими, чем побеждать с чужими, считая победу, добытую посторонним оружием, не настоящей. Я никогда не побоюсь сослаться на Цезаря Бор-джа и его образ действий. Этот герцог вступил в Романью со вспомогательными войсками, ведя за собой только французских солдат, и взял с ними Имолу и Форли. Но так как ему показалось, что эти отряды недостаточно надежны, то он обратился к наемным войскам, считая их менее опасными, и нанял Орсини и Вителли. Когда потом на деле они оказались сомнительными, неверными и опасными, он их распустил и прибег к собственным силам. Можно сразу заметить разницу между теми и другими войсками, если сравнить значение герцога, когда у него были сперва одни Французы, затем Вителли и Орсини и когда он остался со своими солдатами, сам себе хозяином. Молва о нем все росла. Никогда он не был по-настоящему в почете, пока всякому не стало ясно, что он — полный господин своих войск.

Я не хотел обойти недавние итальянские примеры, но не хочу пропустить и Гиерона Сиракузского, так как он — один из названных мною выше: поставленный Сиракузцами, как я сказал, во главе их войск, он быстро понял, что эти наемные отряды бесполезны, так как начальники их были вроде наших итальянских. Считая, что он не может ни оставить их у себя, ни отпустить, он велел их всех изрубить, а затем уже вел войну собственными, а не

96

чужими силами. Наконец, я хочу восстановить в памяти один подходящий для этой цели образ из Ветхого Завета Когда Давид предложил Саулу выйти на бой с Голиафом, Филистимлянином, вызывавшим Евреев, то Саул, чтобы придать ему мужества, вооружил его своими собственными доспехами, но когда Давид померил их, то отказался, говоря, что он с ними не может быть вполне уверен в себе, а потому хочет идти на врага со своей пращой и ножом. Действительно, чужое вооружение или сползает с тебя, или давит.

Карл VII, отец короля Людовика XI, освободивший с помощью судьбы и собственной силы Францию от Англичан, понял необходимость иметь свои войска и повелел указом образовать в своем королевстве постоянные конные и пешие роты[5]. Впоследствии сын его, король Людовик, распустил пехоту и стал нанимать Швейцарцев. Эта ошибка, за которой последовали другие, была, как наглядно видно теперь, причиной бедствий этого королевства. Прославив Швейцарцев, он принизил этим все свои войска, пехоту распустил совсем, а конницу поставил в зависимость от чужого оружия. Она привыкла сражаться вместе со Швейцарцами и была уверена, что без них побеждать не может. Отсюда получилось, что Французы не годятся против Швейцарцев, а без Швейцарцев не выдерживают боя с другими. Таким образом, войска Франции уже стали смешанными, частью наемными, частью собственными; такие силы в общем гораздо лучше, чем просто вспомогательные или просто наемные, но много хуже собственных. Приведенного примера достаточно, ибо королевство Французское было бы непобедимо, если бы установления Карла развились или сохранились. Но слабый ум людей затевает дела, которые, обещая выгоду в данную минуту, не обнаруживают скрыто-

97

го в них яда, как я уже говорил выше о чахоточной лихорадке.

Однако властитель, умеющий распознать зло в зародыше, не обладает настоящей мудростью, а она дана только немногим. Если подумать о начале крушения Римской империи, окажется, что дно произошло только потому, что начали нанимать на военную службу готов. Так подрывались понемногу силы Римской империи, и вся ее доблесть передавалась варварам. Итак, я заключаю, что без собственных войск ни одно княжество не находится в безопасности; наоборот, оно всецело отдано на волю судьбы, не имея той силы, которая защищала бы его в несчастии. Мудрые люди всегда думали и говорили: «quod nihil sit tarn infirmum aut instabile quam fama potentiae non sua vi nixa»[6].

Собственные же войска — это те, которые составлены или из подданных, или из сограждан, или из людей, обязанных одному тебе; все остальные — наемные или вспомогательные. Средства образовать свои войска найдутся легко, если вдуматься в учреждения четырех государей, названных мной выше, и посмотреть, как Филипп, отец Александра Великого, и многие республики и князья создавали и устраивали свои вооруженные силы. Я всецело ссылаюсь на их установления.

ГЛАВА XIV

Как надлежит князю поставить военное дело

Итак, князь не должен иметь другой цели, другой мысли, никакого дела, которое стало бы его ремеслом, кроме войны, ее учреждений и правил, ибо это — един-

98

ственное ремесло, подобающее повелителю. В нем такая сила, которая не только держит у власти тех, кто родились князьями, но нередко возводит в это достоинство частных людей. И наоборот, можно видеть, что, когда князья думали больше об утонченной жизни, чем об оружии, они лишались своих владений. Главная причина потери тобой государства — пренебрежение к военному ремеслу, а условие приобретения власти — быть мастером этого дела.

Франческо Сфорца мощью оружия сделался из частного человека герцогом Миланским, а сыновья его, избегавшие тягот военной жизни, сделались из герцогов частными людьми. Ведь одна из причин бедствий, постигающих тебя, если ты безоружен, — та, что тебя презирают. Это — срам, которого князь должен беречься, как будет сказано ниже. Действительно, между вооруженным и безоружным нет никакого соответствия; бессмысленно, чтобы вооруженный подчинялся добровольно безоружному или чтобы безоружный был в безопасности среди вооруженных слуг. Конечно, раз один презирает, а другой подозревает, то невозможно им вместе хорошо делать одно дело. Поэтому если князь ничего не понимает в военном деле, то помимо прочих бед, о чем уже сказано, он не может внушить своим солдатам уважение к себе, ни положиться на них.

Итак, князь никогда не должен отвлекать свой ум от занятий делами военными (а во время мира ему надо больше упражняться, чем на войне); этого он может достигнуть двумя способами: упражняться на деле или в мыслях. Что касается дел, то князь помимо заботы о том, чтобы люди его были в порядке и хорошо обучены, должен постоянно бывать на охоте, приучить таким образом тело к неудобствам и притом усвоить природу местности, узнать, где возвышаются горы, сходятся долины, лежат равнины, знать свойства рек и болот и относиться ко всему этому с величайшим вниманием. Такое знание полезно вдвойне. Во-первых, князь научается знать свою страну и может лучше понять, как ее защищать; во-вторых,

99

благодаря знакомству с этими местами и привычке к ним он легко разбирается в любой другой местности, которую ему случится увидеть впервые; ведь, например, холмы, долины, равнины, реки, болота Тосканы и других земель имеют некоторое сходство, так что знание местности в одной стране много помогает знанию ее в остальных. Князь, у которого не хватает этой опытности, не имеет первого свойства полководца — того, которое учит настигать врага, располагаться лагерем, вести войска, распоряжаться боем и с пользой для себя осаждать города.

Превознося Филопемена, вождя Ахейцев, писатели, между прочим, особенно хвалили его за то, что в мирное время он думал только о средствах вести войну; гуляя с друзьями, он часто останавливался и так с ними беседовал: если бы враги были на том холме, а мы с нашим войском находились здесь, у кого из нас было бы преимущество? Как можно было бы двигаться против них, сохраняя боевой порядок? Что следовало бы делать, если бы мы захотели отступить? Как нужно было бы их преследовать, если бы отступали они? Так он во время прогулки разбирал с ними все случаи, которые могут произойти с войском, выслушивал их мнение, высказал свое, подкрепляя его доводами. И благодаря этим непрестанным размышлениям никогда под его начальством не могло произойти с войсками такой случайности, при которой он оказался бы беспомощным.

Что касается упражнений мысли, то князь должен читать историю и сосредоточиваться в ней на делах замечательных людей, вглядываться в их действия на войне, изучать причины их побед и поражений, чтоб быть в состоянии избежать одних и подражать другим; всего важнее ему поступать, как уже поступал в прежние времена какой-нибудь замечательный человек, взявший за образец кого-либо, до него восхваленного и прославленного, жизнь и дела которого были всегда у него перед глазами. Так, говорят, что Александр Великий подражал Ахиллесу, Цезарь — Александру, Сципион — Киру. Кто читает жизнь Кира, написанную Ксенофонтом, тот видит затем

100

в жизни Сципиона, насколько это подражание способствовало его славе и как он в целомудрии, приветливости, человеколюбии и щедрости руководился делами Кира, описанными Ксенофонтом. Подобных же путей должен держаться правитель мудрый и никогда не оставаться праздным в мирное время, но усердно накоплять силы, чтобы оказаться крепким в дни неудач, так что, если судьба от него отвернется, она нашла бы его готовым отразить ее удары.

ГЛАВА XV

О свойствах, за которые хвалят или порицают людей, и больше всего князей

Остается теперь рассмотреть, как надлежит князю поступать и обращаться с подданными и друзьями. Так как я знаю, что об этом писали многие, то боюсь прослыть самонадеянным, если буду писать о том же, потому что при обсуждении этого предмета я больше всего отойду от взглядов других. Однако намерение мое — написать нечто полезное для того, кто это поймет, почему мне и казалось более верным искать настоящей, а не воображаемой правды вещей. Многие измыслили республики и княжества, никогда не виданные и о которых на деле ничего не было известно. Но так велико расстояние от того, как протекает жизнь в действительности, до того, как должно жить, что человек, забывающий, что делается ради того, что должно делать, скорее готовит свою гибель, чем спасенье. Ведь тот, кто хотел бы всегда исповедовать веру в добро, неминуемо погибает среди столь многих людей, чуждых добра. Поэтому князю, желающему удержаться, необходимо научиться умению быть недобродетельным и пользоваться или не пользоваться этим, смотря по необходимости.

101

Итак, оставляя в стороне все вымыслы о князе и рассуждая о вещах, бывающих на деле, я скажу, что всем людям, о которых принято говорить, и особенно князьям, как поставленным выше других, приписываются какие-нибудь из качеств, приносящих им осуждение или похвалу; так, один считается щедрым, другой — скаредным (я пользуюсь тосканским выражением (misero), потому что жадный (avaro) означает на нашем языке и того, кто стремится приобретать хотя бы грабежом, скаредным мы называем человека, который слишком боится пользоваться своим); один слывет благотворителем, другой — хищником; один — жестоким, другой — милостивым; один — предателем, другой — верным; один — изнеженным и робким, другой — грозным и смелым; один — приветливым, другой — надменным; один — развратным, другой — целомудренным; один — искренним, другой — лукавым; один — крутым, другой — уступчивым; один — серьезным, другой — легкомысленным; один — религиозным, другой — неверующим и тому подобное.

Всякий, я знаю, согласится, что было бы делом, достойным величайшей хвалы, если бы нашелся князь, который из всех названных свойств имел бы только те, что считаются хорошими. Но так как нельзя ни обладать ими всеми, ни вполне проявлять их, потому что этого не допускают условия человеческой жизни, то князь должен быть настолько мудр, чтобы уметь избегать бесславия таких пороков, которые лишали бы его государства, других же пороков, не угрожающих его господству, он должен беречься, если это возможно; если же он не в силах это сделать, то может дать себе волю без особенных колебаний. Наконец, пусть он не страшится дурной славы тех пороков, без которых ему трудно спасти государство; ведь если вникнуть как следует во все, то найдется нечто, что кажется добродетелью, но верность ей была бы гибелью князя; найдется другое, что кажется пороком, но, следуя ему, князь обеспечивает себе безопасность и благополучие.

102

ГЛАВА XVI

О щедрости и бережливости

Итак, я начну с первых названных выше качеств и скажу, как хорошо было бы прослыть щедрым. Однако щедрость, проявленная так, что она за тобою признается, тебе вредит, ибо если она осуществляется с настоящей добродетелью и как должно, то о ней не узнают, и тебя не покинет худая слава скупца. Поэтому, если хочешь сохранить среди людей имя щедрого, нельзя поступиться ни одной чертой роскоши — настолько, что такой князь всегда истратит на подобные дела все свои средства и в конце концов, если захочет сохранить славу щедрости, будет вынужден невероятно обременять народ, выжимать налоги и идти на все, что можно, лишь бы добыть денег. Это понемногу сделает его ненавистным для подданных, и так как он обеднеет, то никто не будет его уважать; с подобной щедростью, обидев многих, наградив всего нескольких, он больно почувствует первое же затруднение и дрогнет от малейшей опасности; если же он это поймет и захочет остановиться, то сейчас же встретится с обвинением в скаредности.

Поэтому, раз князь не может, не вредя себе, так проявлять эту добродетель щедрости, чтобы о ней знали, то, если он благоразумен, не надо ему бояться прозвища скупца, ведь со временем его всегда сочтут более щедрым, когда увидят, что благодаря его бережливости ему хватает имеющихся доходов, что он может защищаться от воюющих с ним и предпринимать походы, не отягощая народ. Таким образом, он будет щедрым для всех, у кого ничего не берет, а таких бесконечное множество, скупым же для всех, кому не дает, т.е. для немногих. В наши времена мы видели, что великие дела творили только те, кого считали скупцами, прочие погибли. Папа Юлий П, который воспользовался славой щедрости, чтобы добиться папства, потом и не думал держаться за нее, потому что ему нужно было вести войны. Нынешний король

103

Франции вел столько войн, не облагая своих подданных чрезвычайным налогом, потому, что благодаря его долгой бережливости были покрыты все огромные расходы. Царствующий сейчас король Испании не мог бы ни предпринять, ни успешно завершить стольких предприятий, если бы его считали щедрым.

Итак, князю, чтобы не разорять своих подданных, чтобы иметь возможность себя защищать, не стать бедным и презираемым, не оказаться вынужденным сделаться хищным, следует очень мало считаться с прозвищем скупца, потому что это один из тех пороков, благодаря которым он царствует. И если кто-нибудь скажет: Цезарь достиг высшей власти щедростью и многие другие дошли до высочайших степеней, потому что были и слыли щедрыми, то я на это отвечу: или ты уже князь, или еще только на пути к власти. В первом случае щедрость вредна, во втором безусловно необходимо считаться щедрым. Цезарь же был одним из тех, кто хотел добиться господства над Римом. Но если б он, получив власть, прожил еще долго и не умерил эти траты, то разорил бы государство. Но кто-нибудь мог бы возразить: многие, слывшие особенно щедрыми, стали князьями и совершили с войсками великие дела. Я тебе отвечу: или князь тратит средства свои и своих подданных, или чужие. В первом случае он должен быть бережлив, во втором — нельзя упустить ни одного повода к щедрости.

Князю, идущему в поход с войсками, живущему добычей, грабежом, поборами, чужим добром, эта щедрость необходима, иначе за ним не пошли бы его солдаты. За счет того, что не принадлежит ни тебе, ни твоим подданным, можно быть много более тароватым, как были Кир, Цезарь и Александр: ведь расхищение чужого имущества не уменьшает твоей известности, даже кое-что прибавляет к ней; вредит только расточение своего. Ничто так не истощает себя, как щедрость. Проявляя ее, ты теряешь способность проявлять ее дальше и становишься бедным и презираемым или, стараясь избежать нужды, делаешь-

104

ся хищным и ненавистным. К вещам, которых князь должен больше всего беречься, относится возбуждение к себе презрения и ненависти, а щедрость ведет тебя к тому и другому. Поэтому больше мудрости в том, чтобы остаться с именем скупца, которое приносит тебе бесчестье без ненависти, чем из желания быть названным щедрым неизбежно получить имя хищника, от которого будет и бесчестье, и ненависть.

ГЛАВА XVII

О жестокости и милосердии и о том, что лучше быть любимым или внушать страх

Переходя к другим качествам, упомянутым раньше, я скажу, что каждый властитель должен стремиться к тому, чтобы его считали милостивым, а не жестоким. Однако надо предостеречь от проявления этого милосердия некстати. Цезарь Борджа слыл беспощадным, тем не менее его жестокость восстановила Романью, объединила ее, вернула ее к миру и верности. Если вдуматься как следует, то окажется, что он был гораздо милостивее Флорентийского народа, который, чтобы избегнуть нареканий в жестокости, допустил разрушение Пистойи. Итак, князь не должен бояться, что его ославят безжалостным, если ему надо удержать своих подданных в единстве и верности. Ведь, показав, в крайности, несколько устрашающих примеров, он будет милосерднее тех, кто по своей чрезмерной снисходительности допускает развиться беспорядкам, вызывающим убийства или грабежи; это обычно потрясает целую общину, а кары, налагаемые князем, падают на отдельного человека. Из всех властителей новому князю меньше других можно избегнуть молвы о жестокости, так как новые государства окружены опасностями. Поэтому Вергилий устами Дидоны (оправдывает

105

бесчеловечность ее правления тем, что оно ново) и говорит[7]:

Res dura, et regni novitas me talia cogunt moliri, et late fines custode tueri.

Все же князь должен быть осмотрителен в своей доверчивости и поступках, не пугаться себя самого и действовать не торопясь, с мудростью и человеколюбием, чтобы излишняя доверчивость не привела к неосторожности, а слишком большая подозрительность не сделала его невыносимым.

Отсюда пошел спор, лучше ли, чтобы его любили, а не боялись, или наоборот. Отвечают, что желательно было бы и то и другое. Но так как совместить это трудно, то гораздо вернее внушить страх, чем быть любимым, если уж без чего-нибудь одного пришлось бы обойтись. Ведь о людях можно вообще сказать, что они неблагодарны, изменчивы, лицемерны, трусливы перед опасностью, жадны до наживы. Пока ты им делаешь добро, они все твои, предлагают тебе свою кровь, имущество, жизнь, детей, все до тех пор, пока нужда далека, как я уже сказал, но, как только она приближается, люди начинают бунтовать. Князь, который всецело положится на их слова, находя ненужными другие меры, погибнет. Дело в том, что дружба, приобретаемая деньгами, а не величием и благородством души, хоть и покупается, но в действительности ее нет, и, когда настанет время, на нее невозможно рассчитывать; при этом люди меньше боятся обидеть человека, который внушал любовь, чем того, кто действовал страхом. Ведь любовь держится узами благодарности, но так как люди дурны, то эти узы рвутся при всяком выгодном для них случае. Страх же основан на боязни, которая не покидает тебя никогда.

106

Однако князь должен внушать страх таким образом, чтобы если не заслужить любовь, то избежать ненависти, потому что вполне возможно устрашать и в то же время не стать ненавистным. Он всегда этого добьется, если не тронет ни имущества граждан и подданных, ни жен их. Когда придется все же пролить чью-нибудь кровь, это надо сделать, имея для того достаточное оправдание и явную причину, но больше всего надо воздерживаться от чужого имущества, потому что люди забудут скорее смерть отца, чем потерю наследства. Кроме того, повод отнять имущество всегда окажется, и тот, кто начинает жить грабежом, всегда найдет повод захватить чужое; наоборот, случаи пролить кровь гораздо реже и представляются не так скоро.

Когда же князь выступает с войсками и под его начальством находится множество солдат, тогда безусловно необходимо не смущаться именем жестокого, потому что без этого в войске никогда не будет ни единства, ни готовности к действию. Среди замечательных дел Ганнибала отмечается, что в огромном войске, где смешалось бесчисленное количество людей разных племен, войске, уведенном на войну в чужую страну, никогда, в дни ли удач или несчастий, не поднялось ни взаимных раздоров, ни ропота против вождя. Так могло быть только благодаря его нечеловеческой суровости, которая наряду с безграничной доблестью делала его в глазах солдат кумиром и грозой; без этого прочих качеств Ганнибала было бы недостаточно, чтобы производить такое впечатление. Писатели недостаточно вдумчивые, с одной стороны, восхищаются этими его подвигами, а с другой — осуждают их главную причину.

Что других его качеств действительно было бы мало, можно видеть на примере Сципиона — редчайшего человека не только своего времени, но и всех времен, о которых сохранилась память, — войска которого в Испании взбунтовались. Это случилось не иначе как от чрезмерной его мягкости, по милости которой солдатам дано было больше воли, чем это совместимо с военной службою. За

107

это же он должен был выслушать в Сенате упреки Фабия Максима и был назван им развратителем римского войска. Локрийцы, разоренные одним из легатов Сципиона, не получили у него защиты, дерзость легата осталась безнаказанной, и произошло все это от беспечной природы Сципиона. Дошло до того, что, желая заступиться за него, кто-то сказал в Сенате, что есть много людей, которые скорее не ошибутся сами, чем сумеют исправить ошибки других. Такой характер со временем омрачил бы знаменитость и славу Сципиона, если бы он при этом дольше стоял у власти, но так как он жил под правлением Сената, то вредная черта его не только осталась скрытой, но даже послужила ему во славу.

Возвращаясь к тому, нужно ли князю, чтобы его любили или боялись, я заключаю, что так как люди любят как им вздумается, а боятся по воле властителя, то мудрый князь должен опираться на то, что зависит от него, а не на то, что зависит от других; надо только суметь избежать ненависти, как сказано выше.

ГЛАВА XVIII

Как князья должны держать свое слово

Как похвально было бы для князя соблюдать данное слово и быть в жизни прямым, а не лукавить — это понимает всякий. Однако опыт нашего времени показывает, что великие дела творили как раз князья, которые мало считались с обещаниями, хитростью умели кружить людям головы и в конце концов одолели тех, кто полагался на честность.

Вы должны поэтому знать, что бороться можно двояко: один род борьбы — это законы, другой — сила; первый свойствен человеку, второй — зверю. Так как, однако, первого очень часто недостаточно, приходится обращаться ко второму. Следовательно, князю необходимо

108

уметь хорошо владеть природой как зверя, так и человека. Этому скрытым образом учили князей старинные писатели, сообщавшие, как Ахилл и много других древних князей были отданы на воспитание кентавру Хирону, чтобы он за ними наблюдал и охранял их. Иметь наставником полузверя, получеловека означает не что иное, как то, что князю нужно уметь владеть природой того и другого; одно без другого непрочно.

Итак, раз князь вынужден хорошо владеть природой зверя, он должен взять примером лисицу и льва, так как лев беззащитен против сетей, а лисица беззащитна против волков. Следовательно, надо быть лисицей, чтобы распознавать западню, и львом, чтобы устрашать волков. Люди, бесхитростно полагающиеся на одну только львиную силу, этого не понимают. Итак, разумный правитель не может и не должен быть верным данному слову, когда такая честность обращается против него и не существует больше причин, побудивших его дать обещание. Если бы люди были все хороши, такое правило было бы дурно, но так как они злы и не станут держать слово, данное тебе, то и тебе нечего блюсти слово, данное им. Никогда не будет у князя недостатка в законных причинах, чтобы скрасить нарушение обещания.

Этому можно было бы привести бесконечное число недавних примеров и показать, сколько мирных договоров, сколько обещаний союза обратились в ничто, в пустой звук из-за вероломства князей. Кто искуснее других умел действовать по-лисьему, тому и приходилось лучше. Однако необходимо уметь хорошо скрыть в себе это лисье существо и быть великим притворщиком и лицемером: ведь люди так просты и так подчиняются необходимости данной минуты, что кто обманывает, всегда найдет такого, который даст себя обойти.

Об одном недавнем примере я не хочу умолчать. Александр VI никогда ничего другого не делал, как только обманывал людей, никогда ни о чем другом не думал и всегда находил кого-нибудь, с кем можно было это проделать. Никогда не было человека, который убеждал бы с

109

большей силой, утверждал бы что-нибудь с большими клятвами и меньше соблюдал[8]; однако ему всегда удавались любые обманы, потому что он хорошо знал мир с этой стороны. Итак, нет необходимости князю обладать всеми описанными выше добродетелями, но непременно должно казаться, что он ими наделен. Больше того, я осмелюсь сказать, что если он их имеет и всегда согласно с ними поступает, то они вредны, а при видимости обладания ими они полезны; так, должно казаться милосердным, верным, человечным, искренним, набожным; должно и быть таким, но надо так утвердить свой дух, чтобы при необходимости стать иным ты бы мог и умел превратиться в противоположное. Тебе надо понять, что князь, и особенно князь новый, не может соблюдать все, что дает людям добрую славу, так как он часто вынужден ради сохранения государства поступать против верности, против любви к ближнему, против человечности, против религии. Наконец, он должен быть всегда готов обернуться в любую сторону, смотря по тому, как велят ветры и колебания счастья, и, как я говорил выше, не отклоняться от добра, если это возможно, но уметь вступить на путь зла, если это необходимо.

Итак, князь должен особенно заботиться, чтобы с уст его никогда не сошло ни одного слова, не преисполненного перечисленными выше пятью добродетелями, чтобы, слушая и глядя на него, казалось, что князь — весь благочестие, верность, человечность, искренность, религия. Всего же важнее видимость этой последней добродетели. Люди в общем судят больше на глаз, чем на ощупь; глядеть ведь может всякий, а пощупать — только немногие. Каждый видит, каким ты кажешься, немногие чувствуют, какой ты есть, и эти немногие не смеют выступить против мнения толпы, на стороне которой величие госу-

110

дарства; а ведь о делах всех людей, и больше всего князей, над которыми нельзя потребовать суда, судят по успеху. Пусть князь заботится поэтому о победе и сохранении государства — средства всегда будут считаться достойными и каждым будут одобрены, потому что толпа идет за видимостью и успехом дела. В мире нет ничего, кроме толпы, а немногие только тогда находят себе место, когда толпе не на кого опереться. Есть в наше время один князь[9] — не надо его называть, — который никогда ничего, кроме мира и верности, не проповедует, на деле же он и тому и другому великий враг, а храни он верность и мир, не раз лишился бы и славы, и государства.

 

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Вайла, или Аньяделло, — местечко в Северной Италии, недалеко от Лоди. Макиавелли имеет в виду последний акт борьбы папы Юлия II с Венецией, когда усилиями Юлия II против Венеции составилась так называемая Камбрейская лига 10 декабря 1508 г., куда вошли папа, германский император, Франция и Испания. Формально союз был заключен для борьбы с Турцией, но реально обращен целиком против Венеции. Сражение при Аньяделло, едва не погубившее республику, произошло 14 мая 1509 г.

[2] Макиавелли имеет в виду поход Юлия II на Феррару против Альфонсо д'Эсте в августе 1510 г.

[3] Фердинанд Католик.

[4] Равенна — город в Северной Италии. Макиавелли говорит о сражении при Равенне 11 апреля 1512 г., окончившемся победой французов над соединенными силами папы и Испании, образовавшими против Франции так называемую Священную лигу 5 октября 1511 г. Но так как в сражении пал Гастон де Фуа, вождь французов, то его помощники не сумели использовать победу.

[5] Макиавелли говорит о так называемых ордонансовых ротах (Compagnies d'ordonnance), учрежденных по указу Карла VII 26 мая 1445 г. и ставших первым ядром постоянной армии во Франции.

[6] «Нет ничего более шаткого и преходящего, чем обаяние, не опирающееся на собственную силу могущества» (Тацит. Анналы, XIII, 19).

[7] В изд. Мого слова в скобках пропущены. См. английское издание Burd, 292, и Ореге, Italia, 1819, Ш, 82. Стихи Вергилия («Энеида», I): «Трудные обстоятельства и новизна моего царства заставляют меня предпринимать все это и широко ограждать свои пределы сторожевыми силами».

[8] Разницу характеров папы Александра VI и его сына Цезаря современники выражали краткой формулой: «Папа никогда не делает того, что говорит, а герцог Валентине никогда не говорит того, что делает».

[9] Макиавелли намекает на Фердинанда Католика.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.