Предыдущий | Оглавление | Следующий

ГЛАВА VIII 3

ГЛАВА IX.. 4

ГЛАВА X.. 5

ГЛАВА XI 6

ГЛАВА XII 7

 

 

выше, кто не закладывает основы власти с самого начала, тот, при большом искусстве, мог бы сделать это потом, хотя для зодчего это уже затруднительно, а для здания опасно. Итак, если рассматривать все действия герцога, то окажется, что он заложил глубокие основы своего будущего могущества, и я считаю нелишним говорить об этом, так как не мог бы предложить новому князю лучшее поучение, чем пример его дел. Если мероприятия герцога не помогли ему, это не его вина, а последствие необычайной и крайней враждебности судьбы.

Александр VI хотел возвысить герцога, своего сына, но встретил в этом отношении большое препятствие как сразу, так и в дальнейшем. Во-первых, он не видел способа поставить его во главе какого бы то ни было государства, не принадлежащего Церкви; желая взять такое государство в Церковных владениях, он знал, что герцог Миланский и Венецианцы на это не согласятся, так как Фаэнца и Римини уже находились под покровительством Венецианцев. Кроме того, он видел, что вооруженные силы Италии, и особенно те, какими он мог бы воспользоваться, находятся в руках людей, которые должны были опасаться возвышения папы; следовательно, он не мог на них положиться, раз все они были во власти Орсини, Колонна и их сторонников. Поэтому необходимо было расшатать весь этот порядок и вызвать смуты в итальянских государствах, чтобы получить возможность безопасно захватить часть их. Это удалось ему легко, так как оказалось, что Венецианцы по другим причинам уже решили снова вызвать Французов в Италию. Папа не только не противоречил, но еще облегчил им это расторжением первого брака короля Людовика.

Таким образом, король вступил в Италию с помощью Венецианцев и с согласия Александра; не успел он войти в Милан, как папа получил от него людей для похода в Романью, которая и была уступлена папе из-за высокого имени короля. Овладев Романьей и разгромив сторонников Колонна, герцог хотел утвердить ее за собой и продвинуться дальше, но встретил два препятствия. Одно

71

заключалось в его собственных войсках, казавшихся ненадежными, другим была воля Франции; герцог опасался, что войска Орсини, которыми он воспользовался, могут изменить и не только помешать дальнейшим завоеваниям, но и отнять уже взятое, и боялся, что король со своей стороны поступит с ним так же. С Орсини у герцога уже был опыт, когда после взятия Фаэнцы он двинулся на Болонью и убедился, что они идут в бой довольно холодно. Намерения короля он узнал, когда после захвата герцогства Урбино напал на Тоскану и король заставил его от этого предприятия отказаться. Поэтому герцог решил не ставить себя больше в зависимость от чужого оружия и счастья.

Прежде всего он ослабил партию Орсини и Колонна в Риме, переманив к себе всех их сторонников-дворян, принимая их в свою свиту, жалуя им большие денежные подарки, раздавая, смотря по способностям, места в войске и управлении, так что в несколько месяцев у них исчезла привязанность к прежней партии и все повернулось к герцогу. Затем герцог стал выжидать случая истребить главных представителей рода Орсини, как он уже рассеял главарей рода Колонна; подходящий случай представился, а воспользовался он им еще удачнее. Дело в том, что, когда Орсини несколько поздно догадались, что возвышение герцога и Церкви означает их гибель, они собрали съезд в Маджоне, в Перудже. Отсюда произошло восстание в Урбино, волнения в Романье и бесконечный ряд опасностей для герцога, преодоленных им с помощью Французов.

Восстановив свое значение, не доверяя ни Франции, ни другой внешней силе и не желая подвергаться новым испытаниям, он пошел на обман и сумел настолько скрыть свои намерения, что Орсини примирились с ним через посредство синьора Паоло, которого герцог не преминул привлечь к себе всяческими любезностями, даря ему одежды, деньги и лошадей. Так они, по своей простоте, и попались в Синигалии в руки герцога. Истребив вождей и

72

превратив их сторонников в своих друзей, герцог подготовил для своего могущества очень крепкие основы, владея всей Романьей вместе с герцогством Урбино; казалось, что к нему особенно привязана Романья и что он приобрел расположение всех ее жителей, которые впервые почувствовали некоторое благополучие.

Так как эта сторона дела достойна упоминания и подражания со стороны других, то я не хочу ее обойти. Когда герцог занял Романью, он нашел страну в руках ничтожных правителей, которые больше грабили своих подданных, чем заботились о них, и скорее давали им поводы к раздорам, чем к единению, так что весь этот край изнемогал от грабежей, разбоев и всяких других насилий. Герцог признал, что, если хотеть умиротворить страну и сделать ее послушной герцогской власти, необходимо дать ей хорошее управление. Поэтому он поставил во главе области мессера Рамиро д'Орко, человека жестокого и решительного, дав ему полнейшую власть. Тот в короткое время водворил мир и согласие, что дало ему широкую известность. Тогда герцог решил, что эта чрезвычайная власть больше не нужна, так как боялся, что она может стать ненавистной. Он учредил в центре провинции гражданский суд, с превосходным председателем, и каждый город имел в этом суде своего защитника. Далее: так как герцог сознавал, что прежнее крутое управление вызвало известную ненависть, то он, чтобы успокоить чувства народа и вполне привлечь его к себе, захотел показать, что если и были какие-нибудь жестокости, то они исходили не от него, а от беспощадности наместника. Воспользовавшись для этого подходящим случаем, герцог велел однажды утром выставить на площади Чезены тело Рамиро, разрубленное пополам, около плахи с окровавленным ножом. Ужас этого зрелища одновременно и удовлетворил народ, и привел его в оцепенение.

Вернемся, однако, к тому, с чего мы начали. Я говорю, что, когда герцог стал очень могущественным, он отчасти оградил себя с помощью собственного войска от

73

ближайших опасностей и в значительной мере уничтожил войска соседей, которые могли ему навредить. В дальнейших завоеваниях ему приходилось считаться только еще с королем Франции Ибо он знал, что король, поздно заметивший свою ошибку, не станет его терпеть. Поэтому герцог стал искать новых союзников и осторожно отдаляться от Франции во время похода французов на королевство Неаполитанское против Испанцев, осаждавших Гаэту[1]. Он намеревался обеспечить себе помощь последних, и это очень скоро бы ему удалось, если бы Александр был жив.

Так поступал он в условиях настоящего хода дел.

Что касается будущего, он прежде всего мог предвидеть, что новый глава Церкви окажется ему враждебен и постарается отнять у него все полученное от Александра. Герцог думал действовать четырьмя способами Во-первых, истребить весь род свергнутых им властителей, чтобы отнять у папы этот повод к вмешательству. Во-вторых, привлечь на свою сторону, как уже говорилось, всех дворян в Риме, чтобы с их помощью держать папу в узде. В-третьих, насколько возможно, расположить к себе Коллегию кардиналов. В-четвертых, приобрести еще до смерти папы такую власть, чтобы быть в состоянии собственными силами устоять против первого натиска. Из этих четырех целей он ко времени смерти Александра достиг трех и почти дошел до четвертой. В самом деле, из свергнутых им князей он уничтожил всех, до кого только мог добраться; спаслась лишь ничтожная их часть. Дворян в Риме он переманил. В Коллегии кардиналов очень многие были за него. Что же касается новых приобретений, то герцог намеревался стать хозяином Тосканы, уже владел Перуджей и Пьомбино, принял под свое покровительство Пизу.

И так как ему совсем уже не надо было считаться с Францией (он и не имел больше нужды в этом, потому

74

что Французы были выгнаны из Неаполитанского королевства Испанцами и каждой стороне приходилось искать его дружбы), то он и собирался броситься на Пизу. При успехе Лукка и Сиена немедленно сдавались, отчасти из ненависти к Флорентийцам, отчасти из страха, а Флорентийцы становились беспомощными. Если бы ему все это удалось (а оно уже удавалось в самый год смерти Александра), то герцог приобретал такую силу и такой вес, что мог бы держаться собственными средствами, не зависел больше от судьбы и сил кого-нибудь другого, а единственно от собственного могущества и мужества. Но когда Александр умер, прошло только пять лет, как герцог впервые обнажил шпагу. Папа оставил герцога с одним только прочно устроенным государством — Романьей, с колеблющейся властью во всех других, между двух сильнейших вражеских войск и смертельно больного.

Однако в герцоге было столько отваги и воли, он так хорошо понимал, как надо привлекать или губить людей, основы его власти, заложенные в столь краткий срок, были так крепки, что, не сиди у него на шее эти войска или будь он здоров, он одолел бы все трудности. Что основы его власти были тверды, видно из того, что Романья ждала его больше месяца; в Риме он, полуживой, был все же в безопасности, и, хотя туда приехали Бальони, Вителли и Орсини, никто за ними против герцога не пошел. Он мог если не провести в папы кого хотел, то по крайней мере помешать сделаться папой тому, кого он не хотел. Если бы смерть Александра застала герцога здоровым, все было бы ему легко. Еще в дни избрания Юлия II герцог говорил мне, что он обдумал все, что могло произойти при кончине отца, от всего нашел средство, не подумал лишь об одном: что, когда отец будет умирать, он окажется при смерти сам.

Подводя итог всем делам герцога, я не мог бы упрекнуть его ни в чем; наоборот, мне кажется, что его можно — как я это сделал — поставить в пример всем, кто достиг власти милостью судьбы с помощью чужого ору-

75

жия. С его гордой душой и высокими замыслами, он не мог управлять иначе, и осуществлению его намерений помешала только краткость жизни Александра и его собственная болезнь. Поэтому, кто в своем новом княжестве считает необходимым оградить себя от врагов, заручиться друзьями, побеждать силой и обманом, внушить народу любовь и страх, солдатам — преданность и почтение, истребить тех, кто может или должен тебе вредить, перестраивать по-новому старые учреждения, быть суровым и милостивым, великодушным и щедрым, уничтожить ненадежное войско, создать новое, поддерживать дружбу к себе королей и князей, так чтобы им приходилось с удовольствием делать тебе добро и бояться тебя задеть, — тот не сможет найти более живой образец, чем дела этого человека.

Единственное, в чем можно его упрекнуть, — это в избрании папой Юлия II, когда он сделал плохой выбор; ведь если герцог, как сказано, и не мог провести в папы кого-нибудь своего, то он мог всякому помешать стать папой, и он ни за что не должен был соглашаться на избрание кардинала, которого он оскорбил, или того, кто, сделавшись папой, имел бы основания его бояться. Люди ведь оскорбляют из страха или из ненависти. Среди оскорбленных герцогом кардиналов были, между прочим, Сан-Пьетро-ин-Винкула, Колонна, Сан-Джордже, Асканио. Все другие, взойдя на папский престол, должны были его бояться, кроме кардинала Руанского и Испанских кардиналов. Последним помогали родственные связи и взаимные обязательства, а первому — его могущество, так как за ним стояло Французское королевство. Следовательно, герцог скорее всего должен был сделать папой Испанца, а если это было невозможно, то согласиться на архиепископа Руанского, но не на Сан-Пьетро-ин-Винкулу. Тот заблуждается, кто думает, что сильные мира ради недавних услуг забудут старые обиды. Итак, герцог сделал на этом выборе ошибку, которая в конце концов привела его к гибели.

76

ГЛАВА VIII

О тех, кто добывает княжества злодеянием

Однако есть еще два средства, при помощи которых простой гражданин может сделаться князем; их нельзя целиком приписать ни счастью, ни собственной силе, и мне кажется, что не надо о них умалчивать, хотя одно из этих средств лучше обсуждать подробнее, когда говорится о республиках. Они состоят или в том, что княжество приобретается путями преступными и беззаконными, или в том, что простой человек благодаря расположению к нему других его сограждан становится князем своего государства. Говоря о первом средстве, я приведу два примера: один древний, другой современный, не вдаваясь в обсуждение, насколько достойно так поступать, ибо достаточно, как мне кажется, подражать им, если это будет для кого-нибудь необходимо.

Сицилианец Агафокл сделался царем Сиракуз, выйдя не только из людей, но из самого низкого и презренного состояния. Он был сын горшечника и на всех ступенях своего жизненного пути вел себя злодеем. Тем не менее он соединял со своими преступлениями такую силу души и тела, что, поступив в войско и пройдя все служебные степени, он сделался претором Сиракуз. Получив эту должность, он задумал стать князем и, не обязываясь перед другими, удерживать одним насилием власть, уже данную ему с общего согласия. Сговорившись для этого с Гамилькаром карфагенским, который воевал со своим войском в Сицилии, Агафокл однажды утром собрал народ и Сенат Сиракуз, как будто имея в виду обсудить некоторые касающиеся республики дела, и по данному знаку велел своим солдатам перебить всех сенаторов и самых богатых людей из народа; когда их таким образом не стало, он захватил и удержал господство над этим городом без всякого сопротивления граждан. Хотя он был два раза разбит Карфагенянами и в конце концов осажден, однако не только смог защитить свой город, но, оставив

77

часть своих людей для обороны, бросился с другой частью на Африку, в короткое время освободил Сиракузы от осады и довел Карфагенян до последней крайности, так что они были вынуждены пойти с ним на договор, удовлетвориться обладанием Африкой и оставить Агафоклу Сицилию.

Кто станет разбирать жизнь и заслуги Агафокла, не найдет ничего или очень мало, что можно приписать счастью, ибо, как сказано, не чьей-либо милостью, а повышениями на военной службе, добытыми с бесконечными трудностями и опасностями, достиг Агафокл власти и затем удержал ее, принимая такие смелые и отчаянные решения. Нельзя также объявлять заслугой убийство своих сограждан, измену друзьям, отсутствие верности, жалости, религии; таким путем можно добиться власти, а не славы. Но если посмотреть, с какой отвагой Агафокл встречал и побеждал опасности, с какой силою духа он выносил и преодолевал неудачи, то непонятно, почему его надо считать ниже любого самого блестящего полководца. Однако его ужасающая жестокость и бесчеловечность не позволяют славить его как одного из замечательных людей. Итак, нельзя приписать счастью или добродетели то, чего Агафокл достиг, не имея ни того, ни другого.

В наше время, в правление Александра VI, Оливеротто да Фермо, оставшийся много лет назад малолетним сиротой, был воспитан дядей со стороны матери, Джо-ванни Фолиани, и в ранней юности отдан в военную службу под начальство Паоло Вителли, чтобы, в совершенстве изучив это искусство, он мог дойти до каких-нибудь больших военных степеней. Затем, после смерти Паоло, он служил под начальством его брата Вителлоццо и в самое короткое время благодаря своей одаренности, телесной силе и храбрости стал у себя в отряде первым человеком. Но служить другим казалось ему унизительным, и он задумал овладеть Фермо при поддержке Вителлоццо и с помощью некоторых граждан города, которым рабство отечества было милее его свободы. Тогда он написал

78

Джованни Фолиани, что после многих лет, прожитых вне дома, он хочет приехать повидаться, посмотреть свой родной город и поглядеть на отцовское наследие. Так как он трудился только ради чести, то, желая показать своим согражданам, что время у него зря не пропало, он хочет явиться торжественно, в сопровождении ста всадников — своих друзей и слуг; поэтому он просит дядю сделать ему удовольствие и устроить, чтобы жители Фермо приняли его с почетом, что будет честью не только для него, но и для самого Джованни, его воспитателя.

Джованни не упустил ни одной услуги, чтобы отдать племяннику должное, устроил ему торжественный прием населением Фермо и поселил его в своем доме; Оливеротто через несколько дней, когда все необходимое для предстоящего злодейства было готово, задал роскошный пир, на который пригласил Джованни и всех первых людей в Фермо. По окончании пира и обычных в таких случаях увеселений Оливеротто нарочно начал серьезную беседу, говоря о папе Александре и сыне его Цезаре, об их величии и предприятиях. Когда Джованни и другие стали отвечать на его рассуждения, Оливеротто вдруг встал, говоря, что о таких вещах надо беседовать в более укрытом месте; он вышел в другую комнату, куда за ним последовали Джованни и остальные гости. Но едва они собрались сесть, как из засады выскочили спрятанные солдаты и тут же уложили Джованни и всех остальных.

После этой бойни Оливеротто сел на лошадь, проехал весь город и осадил высшие власти во дворце; они от страха были принуждены ему подчиниться и образовать правительство, главою которого он стал. Все, кто был недоволен и мог вредить ему, были убиты, и он поэтому настолько укрепился, вводя новые военные и гражданские учреждения, что в течение одного года своего правления не только был в безопасности в городе Фермо, но и стал угрозой для всех своих соседей; взять его было бы так же трудно, как и Агафокла, если бы он не дал Цезарю Борд-жа обмануть себя, когда тот в Синигалии, как уже сказано, схватил Орсини и Вителли; тогда же — через год пос-

79

ле совершенного им отцеубийства — был взят и Оливеротто и удавлен вместе с Вителлоццо, своим учителем в военном искусстве и злодеяниях. Можно спросить себя, как случилось, что Агафокл или другой подобный ему после своих бесчисленных предательств и жестокостей мог долго и спокойно жить у себя на родине, защищаться от внешних врагов и никогда против него согражданами не устраивалось заговоров; в то же время многие другие, при всей их свирепости, никогда не могли удержать власть даже в мирное время, не говоря уже о смутной поре войны? Думаю, что это зависит от того, как применена жестокость — дурно или хорошо. Хорошо примененными жестокостями (если только позволено сказать о дурном, что оно хорошо) можно назвать такие, которые совершаются только один раз из-за необходимости себя обезопасить, после чего в них не упорствуют, но извлекают из них всю возможную пользу для подданных. Они применены дурно, если вначале редки, а с течением времени все разрастаются, вместо того чтобы кончиться. Кто идет первым путем, тот с помощью Бога и людей может еще найти средство спасти свое положение, как это было с Агафокл ом. Другим же удержаться немыслимо.

Поэтому надо хорошо помнить, что, овладевая государством, захватчик должен обдумать все неизбежные жестокости и совершить их сразу, чтобы не пришлось каждый день повторять их и можно было, не прибегая к ним вновь, успокоить людей и привлечь к себе благодеяниями. Кто поступает иначе по робости или под влиянием дурного совета, тот вынужден постоянно держать в руке нож; никогда не может он положиться на своих подданных, они же из-за постоянных и все новых притеснений никогда не могут чувствовать себя в безопасности. Дело в том, что обиды следует наносить разом, потому что тогда меньше чувствуешь их в отдельности, и поэтому они меньше озлобляют; напротив, благодеяния надо делать понемногу, чтобы они лучше запечатлелись. Но властитель — и это самое важное — должен уметь жить со своими подданными так, чтобы никакие случайные обстоя-

80

тельства — несчастные или счастливые — не заставляли его меняться. Ведь если такая необходимость настанет в дни неудач, то зло уже будет не ко времени, а добро твое окажется бесполезным, потому что его сочтут сделанным поневоле, и не будет тебе за него никакой благодарности.

ГЛАВА IX

О княжестве гражданском

Перейду теперь ко второму случаю, когда видный гражданин становится князем своего государства не злодейством или иным нестерпимым насилием, а благодаря расположению к нему других его сограждан; это можно назвать гражданским княжеством. Приобретается оно не одной только собственной силой и не одной милостью судьбы, но для этого скорее нужна удавшаяся хитрость; я нахожу, что эту власть приобретают благодаря расположению народа или знати. Народ и знать есть в каждом городе, и чувства их всегда различны, а происходит это оттого, что народ не хочет, чтобы знатные им распоряжались и угнетали его, а знатные хотят распоряжаться и угнетать народ; эти два разных стремления приводят в городе к одному из трех последствий: к единовластию, свободе или произволу одной какой-нибудь партии.

Единовластие учреждается народом или знатью, смотря по тому, какая сторона найдет для этого случай; если знатные видят, что не могут противиться народу, они начинают окружать всевозможным почетом кого-нибудь из своих и делают его князем, чтобы под сенью его власти можно было дать волю своим вожделениям. Так же и народ, убедившись, что не в силах бороться со знатью, возвышает кого-нибудь одного и делает его князем, чтобы найти в нем себе защиту. Князю, получившему власть с помощью знати, труднее держаться, чем тому, кто добился ее с помощью народа, так как он является власти-

81

телем, окруженным многими, считающими себя равными ему, и поэтому не может ни приказывать, ни действовать по-своему.

Тот же, кто приходит к власти благодаря расположению народа, оказывается один, и около него нет никого или лишь очень мало людей, не желающих повиноваться. Кроме того, нельзя добросовестно удовлетворить знатных, не обижая других, а народ можно, потому что цели у народа более правые, чем у знати. Она хочет угнетать, а народ — не быть угнетенным. Далее, князь никогда не может обезопасить себя от враждебного народа — его слишком много, но оградить себя от знати он может, так как ее мало. Худшее, чего князь может ждать от враждебного ему народа, — это быть им покинутым; имея врагами знатных, ему надо опасаться не только что они его бросят, но и что они выступят против него; так как они дальновиднее и хитрее, то всегда находят возможность вовремя спастись и стараются заручиться благосклонностью ожидаемого победителя. Наконец, князю приходится жить всегда с тем же народом, но он может прекрасно обойтись без одних и тех же знатных, потому что волен каждый день жаловать и лишать знатности, возвышать или низводить их как ему угодно.

Чтобы лучше это объяснить, я скажу, что знатных надо судить главным образом по двум признакам: или они показывают на деле, что всецело связывают себя с твоей судьбой, или нет. Тех, кто вверяется тебе безусловно, если только они не грабители, следует почитать и любить; что касается тех, кто к тебе не примыкает, то здесь надо различать два случая: или они поступают так по трусости и природному малодушию, — тогда пользуйся ими, особенно теми, кто годится в советники, потому что в счастии они принесут тебе честь, а в несчастии тебе нечего их бояться. Но если тебя сторонятся намеренно, из честолюбия, — это знак, что люди думают больше о себе, чем о тебе; таких людей князь должен беречься и бояться их не меньше, чем открытых врагов, потому что при неудаче они всегда помогут его сгубить.

82

Таким образом, князь, возвысившийся благодаря расположению народа, должен сохранить его приязнь; это будет ему легко, так как народ просит только об одном — чтобы его не угнетали. Но если кто стал князем вопреки народу и по милости знати, он должен прежде всего постараться привлечь народ на свою сторону, что легко удастся, если он возьмет народ под свою защиту. Ведь когда люди видят добро от человека, от которого ждали только зла, они тем более признательны своему благодетелю; поэтому и народ сейчас же привязывается к такому князю больше, чем если б он был вознесен к власти народным распоряжением. Князь может привлечь народ разными путями, но так как они меняются в зависимости от обстоятельств, то здесь нельзя дать твердых правил, и поэтому я говорить о них не буду.

В заключение скажу только, что князю необходимо жить с народом в дружбе, иначе у него в несчастии нет спасения. Набис, спартанский царь, выдержал натиск всей Греции и победоносного римского войска, защитил против них свою родину и государство: когда опасность подошла близко, ему пришлось схватить только очень немногих. Будь народ ему врагом, этого оказалось бы мало. Пусть никто не опровергает это мое мнение заезженной поговоркой: «Кто народу верит, на болоте строит». Это верно о частном человеке, который понадеется на такую поддержку и вообразит себе, что народ освободит его от преследования врагов или властей. В этом случае ему пришлось бы разочароваться, как Гракхам в Риме и мессеру Джордже Скали во Флоренции. Но если на эту силу опирается князь, который может повелевать, если он человек мужественный, не пугающийся неудач, если он не упустит других мер защиты, а воодушевит всех своей храбростью и распоряжениями., то народ его никогда не обманет, и ему станет ясно, что основа власти заложена им крепко.

Те правительства обыкновенно попадают в опасное положение, которые хотят сразу перейти от гражданского строя к неограниченной власти; эти князья ведь распоря-

83

жаются либо сами, либо через городские власти. В последнем случае их положение слабее и опаснее, так как они во всем зависят от воли граждан, поставленных на высшие должности; те же, особенно в трудные времена, могут легко отнять у князя власть, действуя против него или просто не повинуясь ему. Самому же князю в минуту опасности не время захватывать неограниченное господство, потому что граждане и подданные, привыкшие получать распоряжения от высших городских властей, не станут в такую тяжкую пору слушаться его приказания, и во времена смутные он всегда будет чувствовать недостаток в людях, на которых может положиться. Дело в том, что такому князю нельзя основываться на том, что он видит во времена мирные, когда граждане нуждаются в государстве; тогда каждый суетится, обещает и хочет за него умереть, пока смерть далека; но в минуту неудачи, когда государство нуждается в гражданах, на помощь ему приходят только немногие. Этот опыт тем опаснее, что его можно проделать только один раз. Поэтому умный князь должен измыслить такой порядок, при котором его сограждане во все времена при всех обстоятельствах будут нуждаться в государстве и в нем самом: тогда они всегда будут ему верны.

ГЛАВА X

Как измерять силы каждого княжества

Изучая свойства всех этих княжеств, надо иметь в виду еще одно соображение: именно, владеет ли князь таким государством, что может, если понадобится, держаться собственными силами, или ему всегда необходима чужая защита. Чтобы лучше выяснить эту сторону дела, я скажу, что, по-моему, могут держаться сами те, кто благодаря обилию людей или денег способен выставить достаточное войско и дать бой всякому, кто на них нападет. В

84

чужой защите, по-моему, всегда нуждаются те, кто не может сразиться в открытом поле с неприятелем, а вынужден искать убежища за стенами и там защищаться. О первом случае уже говорилось, и дальше мы еще скажем что нужно. Все, что можно сказать о втором случае, это — убеждать таких князей для спасения своего укреплять и снабжать всем главный город, а на остальную страну не обращать никакого внимания. Если сильно укрепить свой город, а в других отношениях поступать с подданными, как я сказал и еще скажу дальше, то нападать на такого князя будут только с большой оглядкой: ведь люди — всегда враги предприятий, связанных с трудностями, а нельзя считать легким делом нападение на князя, когда город его хорошо укреплен и народ его не ненавидит. Города Германии самые свободные, округа их невелики, они повинуются императору, насколько сами этого хотят, и не боятся ни его, ни других могущественных соседей: ведь они так укреплены, что каждый считает взятие их делом хлопотливым и трудным. Все они окружены рвами, обнесены крепкими стенами, в изобилии снабжены пушками, а в общественных складах всегда есть на год пищи, напитков и топлива. Кроме того, чтобы иметь возможность кормить простой народ без ущерба для городской казны, у них всегда имеется общественный запас сырья для обеспечения на целый год работы народу в промыслах, занятие которыми является жизненной основой данного города и источником существования простого народа. Наконец, у них в почете военные упражнения и издано много законов о военном деле.

Таким образом, князь, владеющий сильно укрепленным городом и не внушивший ненависти к себе, не может подвергнуться нападению; если бы это случилось, нападающему придется со срамом убраться, ибо дела этого мира так изменчивы, что невозможно никому целый год праздно стоять с войском, осаждая город. Скажут, что если имущество народа находится за стенами и он увидит его в окне, то у него не хватит терпения, и долгая осада и забота о своих делах заставят его забыть о князе.

85

На это я отвечу, что сильный и мужественный князь всегда преодолеет эти трудности, обнадеживая подданных, что беда эта ненадолго, или пугая их жестокостью врага, или осторожно захватив тех, кто покажется ему слишком беспокойным. Кроме того, неприятель, понятно, будет жечь и грабить страну при самом вступлении в нее, т.е. когда умы населения еще горячи и готовы к защите; князь тем менее должен тревожиться, что через несколько дней, когда люди остынут, вред уже будет нанесен, зло причинено и помочь больше нельзя. Тогда жители еще теснее сплотятся вокруг своего князя, считая, что он им обязан, так как дома их сожжены, а владения разорены ради его защиты. В природе человека чувствовать себя обязанным и за добро, которое делает он сам, и за то, какое делается ему. Таким образом, если обдумать все как следует, то умному князю будет нетрудно поддержать дух своих сограждан и в начале, и во все время осады, если будет у них чем жить и защищаться.

ГЛАВА XI

О княжествах церковных

Остается теперь рассмотреть еще только княжества церковные, где все трудности наступают до овладения ими; дело в том, что приобретаются они доблестью или милостью судьбы, а чтобы удержать их, не нужно ни того, ни другого; ведь они опираются на старинные, созданные верою учреждения, настолько мощные и наделенные такими свойствами, что поддерживают власть князей, как бы те ни жили и ни поступали. Только эти князья владеют государствами, не защищая их, и подданными, не управляя ими; государства, хоть и остаются без защиты, у них не отнимаются, а подданные, хоть ими не управляют, об этом не тревожатся, не помышляют, да и не могут

86

от них отпасть. Таким образом, только этим княжествам обеспечены безопасность и счастье.

Но так как ими управляет высшая сила, непостижимая человеческому уму, то я отказываюсь о них говорить; они возвеличены и хранимы Богом, и было бы поступком человека самонадеянного и дерзкого о них рассуждать. Но все же кто-нибудь может меня спросить, как случилось, что Церковь достигла такой степени мирского величия, тогда как до папы Александра итальянские властители, притом не только те, которые хвалились своим могуществом, но и любой самый маленький барон и правитель, мало считались с ней в светских делах; теперь же перед ней дрожит король Франции, и Церковь смогла вытеснить его из Италии и сокрушить Венецианцев; если события эти были бы даже хорошо известны, мне кажется нелишним напомнить главнейшие из них.

До появления в Италии Карла, короля Французского, страна находилась под властью папы, Венецианцев, короля Неаполитанского, герцога Миланского и флорентийцев. Этим державам приходилось больше всего заботиться о двух вещах: во-первых, чтобы какой-нибудь чужеземец не вступил в Италию с войском; во-вторых, чтобы никто из них самих не захватывал новых государств. Больше всего тревоги внушали папы и Венецианцы. Чтобы сдерживать Венецианцев, требовался союз всех остальных, как это и произошло при защите Феррары[2], а для воздействия на папу пользовались римскими баронами; ввиду того что они делились на две партии — Орсини и Колонна, между ними шли постоянные раздоры; противостоя друг другу с оружием в руках, на глазах первосвященни-

87

ка, они самую папскую власть держали в состоянии чахлом и больном. Хоть иногда и появлялся мужественный папа, каким был Сикст[3], однако ни счастие, ни умение никогда не могло освободить его от этой заботы. Причина заключалась в краткости правления пап. За десять лет — средний срок жизни папы — с трудом удавалось свалить одну из этих партий; например, если какой-нибудь папа успевал почти уничтожить Колонна, после него правил другой, который давал им возможность оправиться, потому что был врагом Орсини, а истребить Орсини уже не было времени. Все это приводило к тому, что светскую власть папы в Италии мало уважали.

Но вот взошел на престол Александр VI, который один из всех бывших когда-либо первосвященников показал, какого преобладания мог достигнуть папа с помощью денег или военной силы; пользуясь герцогом Валентине как орудием и вторжением французов как подходящим случаем, он совершил все, о чем я говорил выше, рассказывая о делах герцога. И хотя целью его было возвысить не Церковь, а герцога, тем не менее все, что он творил, послужило величию Церкви, которая пожинала плоды его трудов после его смерти и падения герцога. Затем явился папа Юлий и застал Церковь могучей, владеющей всей Романьей; римские бароны были уничтожены, и самые партии под ударами Александра распались; кроме того, придумали способ накоплять богатства, которым никогда до Александра не пользовались.

Дела эти Юлий не только продолжал, но пошел дальше, замыслил получить Болонью, уничтожить Венецианцев и выгнать Французов из Италии; все эти предприятия удались, и хвала ему была тем больше, что он сделал все для возвеличения Церкви, а не какого-либо частного человека. Кроме того, папа удержал партии Орсини и Колонна в тех границах, в каких он застал, и хотя между ними были некоторые головы, готовые вызвать смуту, однако их остановили две причины: одна — величие Цер-

88

кви, которое их пугало, другая — отсутствие среди них кардиналов, которые являются настоящими виновниками взаимных распрей; ведь эти партии никогда не останутся спокойными, лишь только в их рядах будут кардиналы; они поддерживают партии в Риме и вне его, а бароны вынуждены их защищать; вот как возникают из-за честолюбия князей Церкви раздор и волнения среди знати. Итак, его святейшество папа Лев [X] застал папский престол на вершине могущества, и если другие сделали его великим силой оружия, то можно надеяться, что этот папа благостью и прочими беспредельными своими добродетелями сделает его величайшим и окруженным поклонением.

ГЛАВА XII

О том, сколько бывает видов войск, и о наемных солдатах

Я обсудил в отдельности все свойства тех княжеств, о которых собирался говорить вначале, рассмотрел отчасти причины их процветания или упадка и показал, какими средствами многие старались приобрести и сохранить их; мне остается теперь сказать вообще о средствах нападения и защиты, возможных в каждом из названных государств. Мы уже говорили выше, как необходимы князю крепкие основы, иначе он неизбежно погибнет. Главные основы всех государств, как новых, так и старых или смешанных, — это хорошие законы и сильное войско. И так как не может быть хороших законов там, где нет сильного войска, а где есть сильное войско, конечно, будут хорошие законы, то я не стану рассуждать о законах, а скажу о войсках.

Итак, я считаю, что военные силы, с помощью которых князь защищает свое государство, являются или его собственными, или наемными, или вспомогательными,

89

или смешанными. Наемные и вспомогательные бесполезны и опасны; и если кто-нибудь правит государством своим, опираясь на наемные отряды, он никогда не будет держаться крепко и прочно, потому что войска эти в разладе между собою, тщеславны и распущенны, неверны, отважны против друзей, жалки против врагов, без страха Божия, без чести перед людьми, и гибель с ними отсрочена настолько, насколько отложено нападение; во время мира тебя будут грабить они, а во время войны — враги. Причина этого та, что в них нет ни преданности, ни другого побуждения, удерживающего их в строю, кроме ничтожного жалованья, которого недостаточно, чтобы они были готовы за тебя умереть. Они охотно согласны быть твоими солдатами, пока ты не воюешь, но едва наступает война, они бегут или уходят.

Убедиться в этом было бы нетрудно потому, что нет иной причины нынешнего разгрома Италии, кроме той, что она в течение многих лет полагалась на наемные войска. Они служили кое-кому с известным успехом и при борьбе друг с другом казались храбрыми, но, когда пришел чужеземец, проявили себя, как они есть. Потому-то Карлу, королю Франции, и можно было захватить Италию только с куском мела в руках[4], и тот, кто сказал, что причиной этого были грехи наши, говорил правду, но грехи были не те, о которых он думал, а те, о которых я рассказал. И так как то были грехи князей, они же за это и расплатились.

Я хочу яснее показать, каким бедствием являются эти войска. Предводители наемников — это либо выдающиеся вожди, либо нет; если они таковы, ты не можешь на них положиться: они всегда будут стремиться к собственному возвышению, причем или раздавят тебя, своего же хозяина, или будут вопреки твоим намерениям угнетать

90

 

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Гаэта — крепость в Южной Италии, остававшаяся в руках французов после их поражения в Неаполе.

[2] Война из-за Феррары в 1482 г. охватила все итальянские княжества. С одной стороны выступали Венеция и папа Сикст IV, а к осажденному Эрколе д'Эсте поспешили на помощь Неаполь, Милан, Флоренция, мантуанские Гонзага, болонские Бентивольи, герцог Урбинский Федериго Монтефельтро. В самом Риме немедленно вспыхнула междоусобная война аристократических родов. Колонна и Савелли с их гибеллинскими традициями выступили против папы и его защитников — Орсини.

[3] Папа Сикст IV.

[4] Фраза папы Александра VI. Смысл этой остроты: для завоевания Италии французскому королю нужны были не воины, а только квартирьеры, отмечавшие мелом дома, отведенные для постоя проходивших войск.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.