Предыдущий | Оглавление | Следующий

Вместе с ниспровержением всей системы идей XVIII столетия подверглась опровержению и теория школы естественного права об изначально присущих каждой личности субъективных правах. Критика, направленная против теорий этой школы, велась представителями двух различных наук – истории и социологии, с одной стороны, и юриспруденции – с другой. Замечательно, что в то время как историки и социологи в общей массе примыкают к прогрессивным течениям, а юристы большей части являются консерваторами, те и другие вполне сходятся в результатах своей критики. Главный пункт критики заключается в том, что публичные и политические права вовсе не являются субъективными правами подобно частным правам, например, имущественным или праву на доброе имя. Если признавать за личностью такие права как свободу совести, свободу слова, свободу профессий, свободу передвижения и т.п., то отчего, говорят противники естественно-правовой школы, не провозглашать права свободно ходить гулять, права молиться, права посещать театр, права обедать в любое время, одним словом, не конструировать все естественные проявления человеческой жизни в виде каких-то субъективных прав? Чем отличается свобода передвижения и свобода профессий от права ходить гулять и от права ездить на лошадях и по железной дороге?

Историки и социологи видят в провозглашении личных общественных свобод, как субъективных публичных прав, чисто историческое явление. Они считают это провозглашение обусловленным всецело известным историческим и социально-политическим моментом и видят в нем отражение государственных и политических запросов определенной эпохи. Так как, говорят они, абсолютно-монархическое государство отрицало и ограничивало свободу личности и общества, простирая чрезмерно далеко свою опеку над ними, то правовое государство

293

считало нужным провозгласить эти свободы в качестве субъективных публичных прав. Когда, однако, забудутся все ограничения свободы, созданные абсолютно-монархическим государством, когда опека государства над личностью и обществом отойдет в глубь истории и сделается лишь преданием, то все эти так называемые права перестанут быть правами и превратятся как бы в естественное проявление человеческой личности вроде права ходить гулять. В самом деле, требование таких свобод как свобода передвижения и свобода профессий объясняется существованием податных сословий и паспортной системы. Когда деление на сословия и особенно выделение особой категории податных и вообще низших сословий, а также паспортная система отойдут совершенно в область исторического предания, тогда право на свободу передвижения и свободу профессий не будет даже ощущаться и сознаваться теми, кто будет их осуществлять.

К этой историко-социологической теории, отрицающей за правами человека и гражданина значение субъективных прав, т.е. прав личности, и видящей в них результат и стадию известного исторического и социального развития, присоединяется еще соответствующая юридическая теория. Некоторые юристы считают личные свободы, вытекающие из прав человека и гражданина, не субъективным правом граждан, а лишь результатом объективного права, т.е. следствием общего государственного правопорядка, установленного в современных конституционных государствах. Эту теорию выдвинул немецкий юрист Гербер, первый исследователь юридической природы прав человека и гражданина, а вместе с тем и основатель юридической школы государственного права. В своем сочинении «О публичных правах», вышедшем еще в 1852 г., он утверждает, что «государственно-правовое положение подданного есть положение подвластного государству: оно совершенно определяется этим понятием»[1]. Дальше он говорит, что «при ближайшем анализе убеждаешься, что понятие гражданства есть чисто политическое, а не юридическое понятие; оно определяет политическое положение индивидуума при свободомыслящем и конституционном правительстве»[2]. По его мнению, «общее объяснение так называемых гражданских прав (политических свобод) может быть найдено только в чем-то отрицательном, именно в том, что государство при господстве над индивидуумом и подчинении его удерживается в пределах своих естественных границ и оставляет свободной от своего влияния и от круга своих функций ту часть проявлений человеческой личности, которая, согласно идее индоевропейской народной жизни, не может быть подчинена принудительному воздействию всеобщей воли. Следовательно, народные права – это исключительно отрицательные права, это права на признание свободной, т.е. не подчиненной государству, стороны личности». Развивая свою мысль дальше, он говорит, что «эти права всегда остаются лишь отрицанием и отстранением государственной власти к границам ее компетенции; они лишь предел власти монарха, рассматриваемой с точки зрения подданных. Поэтому юридическая конструкция может заключаться только в том, чтобы превратить эти отрицания в положительные определения прав самой государственной власти»[3]. К этому пониманию гарантий личной свободы в конституционном государстве присоединяется целый ряд немецких государствоведов, как, например, Г. А. Захариэ,

294

Л. Ф. Рённе и др.[4] Но особенно энергично в защиту его выступает известный юрист П. Лабанд. Он утверждает, что «права свободы или основные права – это нормы для государственной власти, которые она сама для себя устанавливает; они создают пределы для правомочий должностных лиц; они обеспечивают каждому его естественную свободу действий в определенном объеме, но они не обосновывают субъективных прав граждан. Они – не права, так как у них нет объекта»[5]. Таким образом, по мнению юристов, личные свободы – вовсе не права в субъективном смысле, а лишь следствие общего правопорядка и прежде всего известного правового принципа: все, что не запрещено, дозволено.

Однако для всякого ясно, что гражданские свободы содержат в себе нечто большее, чем простое следствие объективного права. Это какое-то добавочное содержание гражданских свобод юристы, отрицающие за ними характер субъективного права, стремятся объяснить как рефлекс объективного права. Полного формального определения рефлекса нет, и навряд ли оно может быть дано[6], но отдельные признаки рефлективного права, отличающие его от права субъективного, юристы обыкновенно намечают. В рефлективном праве можно было бы видеть нечто промежуточное между объективным и субъективным правом, как бы подготовительную стадию к субъективному праву, если бы эти явления допускали переходные стадии. Во всяком случае исторически рефлексы права часто превращаются в субъективные права, и наоборот.

Что представляет из себя рефлекс права, лучше всего пояснить на примерах. Впервые это явление было установлено Иерингом в области гражданского права[7]. Здесь рефлективное право выступает в качестве рефлекса субъективного права. Иеринг приводит следующий чрезвычайно яркий пример частного рефлективного права: когда в многоэтажном доме квартирант второго этажа кладет на лестницу, ведущую в его квартиру, ковер, то и квартиранты третьего, четвертого, пятого и т.д. этажей, пользуясь общей лестницей, приобретают право ходить по ковру. Но квартиранты третьего, четвертого, пятого и т.д. этажей не приобретают субъективного права на пользование этим ковром. У них есть только субъективное право пользоваться лестницей, и рефлексом этого права является отраженное право пользования ковром. То же явление мы постоянно встречаем и в области публичного права. Так, например, государство в своих фискальных интересах, или желая покровительствовать какой-нибудь отрасли промышленности, устанавливает известные пошлины. Благодаря им цена на обложенные продукты возрастает внутри страны, и промышленники, производящие эти продукты, получают добавочную прибыль. Но у них нет субъективного права на обеспечение путем пошлин высоких цен на предметы их производства, так как это обеспечение есть

295

только рефлекс права. Так же точно, когда, например, городское самоуправление устраивает рынок на какой-нибудь из городских площадей, то домовладельцы окружающих эту площадь домов приобретают известные выгоды, так как плата за сдачу помещений естественно возрастает, а вместе с возрастанием прибыли увеличивается и денежная ценность домов. Но у домовладельцев нет никакого субъективного права на то, чтобы рынок оставался на их площади; городская дума, соображаясь с интересами всего городского населения, может всегда перенести его в другое место без возмещения домовладельцам их убытков, происшедших от этого переноса. Таким образом, преимущественное положение домовладельцев в данном случае есть лишь рефлекс права.

Это своеобразное явление рефлективных прав и использовано некоторыми юристами для объяснения той независимости, которая в известной области, несомненно, присвоена гражданам по отношению к государству. Юристы, не признающие гражданских свобод субъективными правами, приравнивают их к рефлексам права. Государство, по их учению, устанавливает в своих собственных интересах известный публично-правовой порядок. В своих законах оно определяет, что известные дела и отношения подданных или граждан не касаются его, и оно в них не вмешивается. Как результат этих законодательных постановлений получается определенная сфера свободы личности и общества. Однако полномочия, вытекающие из этой сферы свободы, будучи простым следствием объективного права, представляют из себя, по мнению этих юристов, лишь право рефлективное, но отнюдь не субъективное публичное право.

Несмотря на все остроумие этих теорий, отрицающих за личными свободами характер субъективных прав, они по существу неправильны. Как историко-соци-ологическая, так и юридическая теория страдает одним и тем же недостатком: они так заняты обществом и государством, что совершенно упускают из виду самостоятельное значение личности. В самом деле историки и социологи, сводя все к эволюции общественных отношений, не обращают внимания на то, что в этой эволюции, кроме общества, есть еще и другой постоянный элемент – отдельные лица, из которых состоит общество. Выводить все из свойств общества и сводить все к различным стадиям общественного развития крайне неправильно, так как, кроме свойств общества, есть еще и постоянные свойства составляющих его индивидуумов. Но историки и социологи, сосредоточив весь свой теоретический интерес на обществе, не замечают того, что и составным частям или членам общества, т.е. отдельным лицам, присуща подлинная самобытность. Таким образом, под влиянием своего теоретического интереса к обществу они переоценивают его и практически.

Ту же ошибку повторяют по-своему юристы, отрицающие за гражданскими и политическими свободами характер субъективных публичных прав. Для них источником и носителем права является исключительно государство. Поэтому отдельные лица, с их точки зрения, имеют права только по милости государства, причем публичные права граждан являются лишь отражением и следствием государственных установлений. Согласно этому, государство сосредоточивает в себе всю совокупность и полноту прав, представляя в государственно-правовом смысле не только самоцель, но и единственно возможную цель; напротив, отдельное лицо, с этой точки зрения, есть лишь подчиненное средство для достижения государственно-правовых задач. Одним словом, юридическое мировоззрение этого типа в своих конечных выводах есть все, а отдельные граждане, приобретая свое гражданство или свои качества граждан только в силу государственно-правового порядка, представляют собою перед лицом государства как бы правовое ничто. Но достаточно сделать эти заключительные выводы из принятых посы-

296

лок и тотчас же станет ясно, что юристы, отрицающие за правами человека и гражданина характер субъективных прав, переоценивают государство и недооценивают личность.

В частности, надо признать безусловно ошибочным взгляд на гражданскую свободу лица как на рефлективное, а не субъективное право. В современных развитых конституционных государствах гражданская свобода лица обставлена такими гарантиями, которые, несомненно, превращают ее в субъективное право. Тот признак, который отличает, с юридико-догматической точки зрения, субъективное право от права рефлективного – возможность индивидуального правонарушения и предоставление индивидууму юридических средств для восстановления нарушаемого права[8], в настоящее время полностью присвоен гарантируемой современными конституциями свободе лица[9]. Только на первых стадиях конституционного развития, когда личные свободы уже провозглашены, но еще не созданы правовые формы их защиты, они бывают больше похожи на рефлексы права, чем на субъективные права. Принимая эти исторические обстоятельства во внимание, Г. Еллинек указывает на то, что Гербер для своего времени и своего отечества был совершенно прав, когда он доказывал, что личные свободы основаны лишь на объективном праве и не заключают в себе права субъективного. Однако эти исторические обстоятельства, с точки зрения существа личных свобод, имеют временный и случайный характер. Напротив, по своему существу личные свободы всегда являются субъективными публичными правами; им по преимуществу присущи та индивидуализация, та связь с личностью, которые составляют основной признак всякого субъективного права[10].

Но возвратимся к двум основным идейным течениям в развитии политико-правовой мысли в последние полтораста лет. Мы видели, что решительное и безусловное отрицание индивидуализма при определении сущности социального процесса, столь характерное для большинства политико-правовых теорий, выработанных в первые три четверти XIX столетия, явилось на смену господствовавшего в XVIII столетии обоснования всей общественной и правовой жизни исключительно на индивидуальном начале. Естественно, что теперь вместе с отрицанием индивидуального начала противоположное ему социальное начало утверждалось с той же теоретической исключительностью, не допускающей никаких компромиссов, с какой раньше выдвигалось начало индивидуальное. Эта замена одного начала прямо противоположным ему объясняется как вполне понятной психической реакцией, причем одна крайность вытеснялась другой, так и тем диалектическим процессом, благодаря которому теоретическое развитие по большей части совершается путем смены противоположных и взаимно исключающих друг друга учений. Однако если возникновение этих противоположных учений можно легко объяснить, то это еще не значит, что сами учения теоретически правильны. Напротив, теоретическая несостоятельность как одного, так и другого учения ввиду крайней односторонности каждого из них не подлежит никакому сомнению. В подлинно научной теории социального процесса ни социальное, ни индивидуальное начало не может играть роли вполне самодовлеющего и безусловно господствующего принципа.

297

Знакомство с дальнейшим теоретическим развитием также убеждает в том, что противники индивидуализма преждевременно считали индивидуализм окончательно опровергнутым и провозглашали полную победу над ним. В последнюю четверть прошлого и в начале нынешнего столетия мы наблюдаем несомненное возрождение индивидуализма. Теперь признается нужным обращаться к индивидуализму, как для теоретического объяснения сущности социального процесса, так и для решения всех практических социальных проблем, т.е. для научной подготовки социальных реформ. Но возрождаемый индивидуализм уже не есть индивидуализм XVIII столетия. Исследователи, желающие конструировать непрерывное развитие индивидуализма с конца XVIII столетия вплоть до нашего времени, не могут не признать, что в настоящее время индивидуализм совершенно изменил свой характер и что, следовательно, самый носитель развития сделался иным. Это изменение заключается в том, что современный индивидуализм не противопоставляет индивидуальное начало социальному и не считает, как в былое время, что одно из этих начал безусловно исключает другое. Напротив, он сам насквозь проникнут социальным началом[11]. Но если нынешний индивидуализм не исключает, а напротив, включает в себя социальные начала, то, с другой стороны, обнаружилась также теоретическая несостоятельность и тех учений, которые провозглашали безраздельное и исключительное господство одного социального начала в жизни человека. Таким образом, крайние этатисты и их новейшие продолжатели – социологисты не могут по-прежнему утверждать, что отстаиваемый ими принцип имеет всеобъемлющее значение. В свою очередь и они приходят к заключению, что социальный принцип по своему подлинному смыслу нисколько не исключает, а наоборот, включает принцип индивидуальный.

Недавнее возрождение индивидуализма сопровождалось или, вернее, было обусловлено возрождением философского идеализма. Последний во все времена был неразрывно связан с индивидуализмом. Связь эта еще раз подтвердилась, так как новейший поворот к философскому идеализму, наметившийся еще в начале шестидесятых годов прошлого столетия и выразившийся сперва в призыве возвратиться к Канту, а затем в неокантианском движении, оказал громадные услуги восстановлению индивидуализма в его правах. По преимуществу теоретико-познавательные интересы этого движения требовали от него большого самоограничения и при постановке этико-правовой проблемы. Несмотря, однако, на крайнюю осторожность в высказывании положительных суждений, оно привело к возрождению идеи естественного права, которая в предшествующую эпоху считалась окончательно опровергнутой. Идея естественного права возрождена теперь в новой формулировке, так как за нею признан характер по преимуществу идеи регулятивной. Эта критически проверенная и очищенная неокантианской философией идея и служит одним из идеологических оснований для утверждения прав личности.

Но наиболее характерная особенность современных философских течений заключается в том, что противоположные течения сходятся и примиряются в солидарном стремлении отстоять и обосновать индивидуализм. Так, позитивизм, который при своем зарождении и в первые стадии своего развития представлял из себя философскую систему, решительно и безусловно отвергающую индивидуалистический принцип, в дальнейшем своем развитии благодаря Дж. Ст. Миллю и Г. Спенсеру превратился в философское мировоззрение, определенно выдвигающее индивидуализм[12]. Особенно Г. Спенсер способствовал полному перерожде-

298

нию позитивизма в этом отношении. В свое время он выступил в защиту даже самого крайнего индивидуализма, несмотря на то что, отстаивая идею социального организма, он в то же время считает общество первичным, объективно-реальным и самостоятельным в отношении к составляющим его индивидуумам фактом[13]. Однако самым замечательным явлением в этом повороте позитивизма к индивидуализму надо признать те выводы относительно значения индивидуальных прав, к которым пришел в конце концов позитивизм. Он должен был признать, что индивидуальные права обусловлены самой природой человека, какой она, правда, становится, по его учению, в результате эволюционного процесса, а не является изначально и первично. Поэтому, с его точки зрения, общество и государство в видах собственного блага не должны посягать на них. Таким образом, в окончательных своих выводах позитивизм пришел к тождественным с идеализмом взглядам на индивидуальные права: тот и другой считают их неотъемлемыми и необходимо присущими человеку[14]. Только в обосновании и в понимании сущности этих прав идеализм и позитивизм расходятся. В то время как современный научный идеализм, отказавшись от метафизического их обоснования, утверждает их трансцендентально-нормативную сущность, позитивизм отстаивает их как результат эмпирически-функционального развития индивидуальности. Но при этой разнице исходных предпосылок тем важнее совпадение выводов, к которым приходит тот и другой; ведь с практической точки зрения эти последние имеют решающее значение.

Происшедшее сближение таких противоположных философских течений как идеализм и позитивизм на почве общего и солидарного стремления отстоять права личности может возбудить предположение, что этот вопрос вообще утерял свою принципиальную остроту и определенность. Может быть, в результате столкновения и борьбы первоначально непримиримых точек зрения получилось, как это иногда бывает, равнодушное отношение к защищаемым принципам у обеих сторон и их поверхностное примирение путем чисто эклектического разрешения вопроса? Но правильная постановка этого вопроса не допускает никакого компромиссного и эклектического разрешения его. Достаточно твердо и отчетливо помнить основные положения, которые противопоставлены в этом споре друг против друга и борются между собой, чтобы не сомневаться в невозможности примириться на каком-нибудь эклектическом решении. Ведь тут сталкиваются два прямо противоположных и взаимно друг друга исключающих утверждения. Одни утверждают, что личности в своей совокупности образуют общество; другие, напротив, что общество представляет собою ту среду, которая вырабатывает и создает личность. По своему формально-логическому смыслу эти два утверждения действительно несовместимы. Примирить их между собой совершенно невозможно. Поэтому, решая вопрос в плоскости формальной логики, приходится признать правильным только одно из этих утверждений, всякий раз отвергая противоположное ему. Так в прошлом и решался этот вопрос. А отсюда и полу-

299

чилось два взаимно друг друга исключающих решения. Но в таком случае надо придти к заключению, что ни одно из этих решений не было правильным само по себе, т.е. изолированно.

Правильное решение этого вопроса не в компромиссе между этими двумя утверждениями и не в признании одного из них и отрицании другого. Ведь для того, чтобы правильно решить поставленный вопрос, надо брать эти утверждения не как выражение известного формально-логического отношения, а как изображение того, что происходит в действительности. Тогда каждое из них и взаимоотношение между ними представляются совсем в другом свете. Именно в качестве изображения того, что происходит в действительности, каждое из этих утверждений, взятое отдельно и изолированно, не верно. Напротив, только оба вместе они соответствуют социальной и культурно-исторической действительности. Они противоречили бы друг другу только в том случае, если бы создание личности обществом и образование общества из личностей были событиями, возникающими и заканчивающимися в какой-нибудь определенный пункт времени. Но здесь мы имеем дело не с двумя единичными, хотя бы разновременными событиями, а с двумя процессами, происходящими одновременно. Притом эти процессы находятся в постоянном взаимодействии; они друг друга вызывают, подталкивают и дополняют. Таким образом, мы можем признать оба утверждения правильными, не впадая в противоречие по существу.

Но если мы будем брать каждое из этих утверждений не как изображение какого-то единовременно совершающегося события или статического состояния, а как констатирование существования известного процесса, то мы наряду с признанием их обоих правильными можем и отвергнуть их оба, как не выражающие вполне действительности. Ведь общество, несомненно, состоит из совокупности составляющих его лиц, но оно не исчерпывается механической суммой их, как думали в XVIII столетии. Оно потому и представляет из себя нечто самобытное и своеобразное, что в нем образуются еще добавочные и привходящие элементы, присущие только ему и нигде больше не встречающиеся. Эти элементы являются результатом взаимодействия лиц, составляющих общество; они состоят из известных социально-психических и нормативных явлений. Свое завершение они получают в том, что отношения между людьми в обществе оказываются урегулированными различными нормами. Поэтому и можно сказать, что общество представляет собою урегулированное нормами сожительство людей[15].

С другой стороны, так же точно не подлежит сомнению, что всякая личность вырастает из социальной среды и является продуктом общества. Но от общества личность приобретает общие и родовые черты, которые соответствуют известному уровню культуры и делают каждую личность из данной социальной среды похожей на другую личность из той же среды. В XVIII и в первую половину XIX столетия понятие личности определялось только этими общими или родовыми признаками. Поэтому когда социологами первой половины XIX столетия было выдвинуто положение, что личность есть продукт общества, то оно было принято так, как будто бы в нем была выражена вся истина. Но во вторую половину XIX столетия было обращено внимание на то, что понятие личности далеко не исчерпывается общими и родовыми признаками, характеризующими в одинаковой мере все личности, составляющие каждую данную группу. Напротив, теперь

300

основным признаком личности было признано то, что делает каждую личность безусловно своеобразной, индивидуальной и неповторяющейся особью[16]. Но эти черты своеобразия и оригинальности никогда не порождаются непосредственно социальной средой, а всегда творятся свободно каждой личностью из себя самой; часто они возникают даже вследствие того, что личность прямо противопоставляет себя социальной группе.

Чрезвычайная сложность и даже противоречивость взаимоотношений, устанавливающихся между личностью и обществом, обнаруживается при постановке не только исходного вопроса, когда приходится выяснять процесс происхождения и образования личности, но и вопроса заключительного, когда предстоит решить, кто из двух – личность или общество – должны служить другому и быть для него целью. В XVIII столетии, согласно с общим индивидуалистическим мировоззрением эпохи, считалось само собой понятным, что в совместном существовании людей только личность представляет из себя самоцель. В то время никто даже не замечал, что общество также обладает самобытной природой и что оно отнюдь не исчерпывается механическим соединением людей. Поэтому всем казалось не подлежащим сомнению, что общество является простым средством для личности и его задача всецело сводится к тому, чтобы служить ее интересам.

В противоположность этому в первую половину XIX столетия, когда ясно и отчетливо была осознана самостоятельная природа общества с ее стихийностью и самобытностью, самоцелью было провозглашено общество. По отношению к нему отдельные лица были признаны лишь подчиненными средствами. Впрочем, обнаружение истинной сущности общества, ранее не замечавшейся, оказалось в этом случае лишь теоретической предпосылкой для нового решения вопроса, самое же решение находилось в связи главным образом с практическими проблемами, выдвинутыми в эту эпоху. Ведь здесь был поставлен на очередь вопрос о цели, а проблема цели есть вообще проблема не теоретического, а практического разума; это проблема человеческой деятельности и культурного творчества. Действительно, общество могло быть признано самоцелью только в связи с полным переворотом в постановке практических задач. Если до XIX столетия все стремления были направлены по преимуществу на политическое устройство совместной жизни людей, то в первую половину этого столетия они сосредоточились на социальном ее устройстве. Высшее и наиболее полное выражение эти стремления получили в социалистических учениях. Последние в первый период своего развития настойчиво проводили взгляд, что личность может найти полное удовлетворение своих потребностей только в социальном целом. Сосредоточив ввиду этого все свое внимание на планомерной организации социального целого, ранние социалисты незаметно подчинили в своих теоретических построениях интересы личности интересам общественного коллектива и признали только последний самоцелью. Это и дает повод историкам политических учений сближать социалистические теории в том виде, как они были первоначально формулированы, с системами идей, порожденными прямой реакцией и стремившимися в начале XIX столетия оживить средневековое мировоззрение[17]. Во всяком случае, в первую половину XIX столетия безусловно воспреобладало столь характерное для античного и средневекового мировоззрения учение об обществе как о первичном элементе и самоцели, по отношению к которой личность представляет собою лишь средство.

Итак, мы снова стоим перед двумя противоположными и взаимно друг друга исключающими утверждениями. Одни говорят, что личность есть самоцель, а об-

301

щество средство, другие, напротив, утверждают, что самоцелью является общество, а личность средство. По своему формально-логическому смыслу эти два утверждения несовместимы друг с другом. Никакой компромисс и никакое примирение путем среднего эклектического решения невозможны между ними. Но в то же время мы не можем также, не погрешив против научной истины, принять одно из них и отвергнуть другое. Оценив их значение в сфере не формально-логических соотношений, а реального жизненного процесса, мы должны, напротив, признать истинными оба эти утверждения. Самоцелью является одинаково и личность, и общество.

Конечно, простое эмпирическое решение этого вопроса сводилось бы к тому, что в различные исторические эпохи в зависимости от культурных запросов то личность, то общество попеременно утверждает себя как самоцель[18]. Но решение, предполагающее увековечение розни и разобщения между личностью и обществом, не есть решение. Истинно научное и синтетическое решение требует конечного слияния личности и общества в одно гармоничное целое, при котором каждое из них, являясь самоцелью, взаимно друг друга дополняли бы, а не подавляли или упраздняли.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Gerber С. F. Ueber offentliche Rechte. Tubingen, 1852. S. 76. Vergl.: Gerber C.F. Grundzuge des deutschen Staatsrechts. 3 Aufl. Leipzig, 1880. S.47 ff.

[2] Ibid. S. 77.

[3] Ibid. S. 78-79.

[4] Cp.-.Zachariii H.A. Deutsches Staats- und Bundesrecht. 3 Aufl. Gottingen, 1865. Bd. I. S. 430 ff. bes. S. 443. Anm.; Ronne L. v. Das Staatsrecht der Preussischen Monarchie. 5 Aufl. Leipzig, 1899. S. 597 ff.

[5] Laband. Das Staatsrehct des Deutschen Reiches. 4 Aufl. Tubingen. 1901. Bd. I. S. 138. Vergl. S. 306.

[6] P. Иеринг дает следующее, далеко не исчерпывающее, определение рефлекса права. «Die Ref lexwirkung ist eine durch besondere Verhaltnisse bedingte und ausschliesslich durch sie herbeigef uhrte okonomisch vorteilhafte oder nachteilige Folge einer in der Person des Einen eingetretenen Tatsache fur eine dritte Person»  [Рефлекс <права> обусловлен особой связью, благодаря которой экономически выгодная или убыточная сделка одного лица с другим становится значимой для некого третьего лица (нем.).] (Jhering ft. Die Reflexwirkungen oder die Ruckwirkung rechtlicher Tatsachen auf dritte Personen// Jhering's Jahrbucher. Bd. X. S. 284).

[7] Jhering R. v. Geist des rb'mischen Rechts. 4 Aufl. Leipzig,1888. Bd. III. S. 351. Первое издание этого тома «Духа римского права» вышло в 1865 г. Затем Иеринг специально разработал проблему рефлексов права в особой статье. См.: Jhering R. Die Reflexwirkungen oder die Ruckwirkung rechtlicher Tatsachen auf dritte Personen // Jhering's Jahrbucher. Bd. X (1871). S. 245 ff.

[8] Jhering R. v. Geist des romischen Rechts. Bd. III. S. 353; Jhering R. Die Reflexwirkungen etc // Jhering's Jahrbucher. Bd. X. S. 284 ff.

[9] Jellinek G. System der subjektivenoffentlichen Rechte. 2 Aufl. Tubingen, 1905. S. 106, 119, 120.

[10] Так, по словам Г. Еллинека, «ein wesentliches Kriterium des subjektiven Rechtes bildet... Individualisierung des Rechtes, Verknupfung des Rechtes mit einer bestimmten Person» [Существенным критерием субъективного права является... индивидуализация права, связь права с определенным лицом (нем.).] (Ibid. S. 44).

[11] Ср.: Новгородцев П.И. Кризис современного правосознания. С. 309 и сл.

[12] Отрицательное отношение к индивидуализму, свойственное старому социально настроенному позитивизму, сказывается до известной степени у Ю.С. Гамбарова. Ср.: Гамбаров Ю. С. Свобода и ее гарантии. Популярные социально-юридические очерки. СПб., 1910. С. 62 и сл.

[13] Противоречие между крайним индивидуализмом Г. Спенсера и его органической теорией общества вскрыто у A. Fouille (La science sociale contemporaine. 3-е edit. P. 162).

[14] К этому чрезвычайно интересному и важному заключению пришел А. Н. Фатеев в своем исследовании, в котором он уделяет одно из главных мест вопросу: нуждается ли индивидуализм непременно в идеалистическом обосновании? По его словам, «как ни называть эти условия существования – прирожденным ли правом, составляющим свойство личности, или формой индивидуально-фунционального ее развития – результат один: социальная и политическая среда не может посягнуть на отрицание их без ущерба для законов развития человеческой природы и человечества» (Фатеев А.Н. Очерк развития индивидуалистического направления в истории философии государства. Ч. II. С. 434, ср. с. 432).

[15] Это определение общества, установленное Р. Штаммлером, можно принять только в его ограниченном и относительном значении, а не в том универсальном и безотносительном значении, которое придает ему сам Р. Штаммлер. Ср.: Stammler R. Wirtschaft und Recht. SAufl. Leipzig, 1914. S. 75 ff. (русск. пер. – СПб., 1907. С. 83 и сл.).

[16] Ср.: Новгородцев П. И. Кризис современного правосознания. С. 58 и ст., 291-295, 304 и сл.

[17] Ср.: Мишель А. Идея государства. С. 209 и сл., 337 и сл., 344-345, 769 и сл., 781.

[18] Несколько иное решение этого вопроса предлагает Н.М. Коркунов. По его словам, «объективно личность не есть ни цель, ни средство; субъективно же она является сама по себе целью в том смысле, что всякая составляемая ею цель есть продукт ее сознания, ее психической жизни» (Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. Изд. 7-е. СПб., 1907. С. 223). С этой точки зрения цели вообще представляют из себя чисто субъективные психические явления. Но тогда, будучи последовательным, надо признать всякую цель иллюзией и самообманом; тогда цели представляют для социолога не больший интерес, чем для физика или физиолога, например, оптические обманы. Н.М. Коркунов выдает свое решение за строго экспериментальное и позитивное в научном отношении; в действительности, однако, оно основано на методологических предпосылках, установленных русской социологической школой, и в частности на ее субъективном методе, ошибочность которого, как мы видели выше, не подлежит сомнению.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.