Предыдущий | Оглавление | Следующий

III

IV

 

III

Сосредоточение внимания Л.И. Петражицкого исключительно на образовании естественно-научных понятий отчасти оправдывается характером поставленной им себе задачи. Не подлежит сомнению, что из всех определений понятия права психологическое понятие необходимо должно быть ближе всех к естественнонаучному. В связи с этим чрезвычайно интересно обратить внимание и на исторические судьбы этого определения понятия права. В своем зародышевом виде оно так же древне, как вообще теоретические размышления о существе права. И в противопоставлении греческими философами естественным <…> законам установленных <…>, и в учении некоторых римских юристов о том, что закон есть результат общего согласия (consensus) или воли (voluntas) народа, выдвигались элементы намерения, воли, сознания, которым могло быть придаваемо и чисто психологическое значение. Точно так же и различные новейшие теории могли часто получать психологическую окраску; так, «теории принуждения» психологическую окраску сообщил еще Анзельм Фейербах, который развил теорию уголовной репрессии как психического воздействия; в наше время эту теорию разработал в психологическом направлении для построения своего общего учения о праве Г.Ф. Шершеневич[1]. Затем некоторые защитники теории «общественного договора», «общей воли» и «общего сознания», «цели в праве», «правового чувства», поскольку они выдвигали по преимуществу сознательные элементы в праве, также оттеняли психологический характер его. Далее, уже в конце семидесятых годов Э. Цительман прямо указал на необходимость обращаться к психологии для решения юридических вопросов. В своем исследовании «Ошибка и правовая сделка», которое он назвал «психологическо-юридическим исследованием», он, между прочим, заявляет: «Теперь все больше и больше устанавливается общее убеждение, что юриспруденция не может обойтись без психологии»[2]. Наконец, выше мы видели, что и создатель «теории признания» Бирлинг при дальнейшей разработке своей теории придал ей по преимуществу психологическое толкование. Но во всех этих случаях рассмотрение права как психологического явления не выдвигалось в качестве самостоятельной теории права, а лишь как известное понимание другой теории. Напротив, самостоятельная психологическая теория права впервые была высказана и развита не юристами, а естественниками и медиками – Бенедиктом, Штрикером и И. Гоппе[3]. Очевидно, естественникам и особенно физиологам было легче, чем юристам, выделить психические элементы в праве и создать из них особое психологическое определение понятия права.

Однако психологическая теория права Л.И. Петражицкого не находится ни в какой связи с психологическими учениями о праве вышеназванных естествоис-

165

пытателей. Он игнорирует также и зачатки психологического учения о праве в юридической литературе, признавая их, по-видимому, недостаточно научными[4]. Для построения своей психологической теории, или, как он выражается, просто «научной теории права», он считает нужным прежде всего произвести «реформу традиционной психологии»[5]. Реформу эту он начинает с опровержения существующих психологических учений. Он подробно излагает общепринятое в современной психологии деление психических элементов на три вида – ощущения, чувства и волевые побуждения – и подвергает его беспощадной критике. По его мнению, при такой классификации психологических элементов целый ряд психических явлений не находит себе места, другие укладываются в эту классификацию, как в прокрустово ложе, совершенно искаженными. Недостаток ее он видит в том, что она делит психические элементы или на «односторонне пассивные», как ощущения и чувства, или на «односторонне активные», как волевые побуждения. Затем, подробно анализируя психическую природу голода и других психических явлений, «относящихся к питанию», он доказывает, что их истинная психическая природа «совершенно неизвестна в современной психологии», и потому в трудах различных психологов эти явления принуждены перекочевывать из одного класса психических явлений в другой. Сам он, наконец, открывает их истинную природу, которую он усматривает в их двойственном страдательно-моторном, пассивно-активном характере. По его словам, «все эти внутренние переживания, которые, подобно голоду-аппетиту, жажде, пищевым репульсиям и т.д., имеют двойственную, пассивно-активную природу, следует для целей построения научной психологии объединить в один основной класс психических феноменов, именно по признаку указанной двусторонней природы, противопоставляя их доселе известным и признанным в психологии элементам психической жизни как односторонним, имеющим односторонне пассивную (познание и чувства) или односторонне активную природу (воля)» (Там же. С. 273). Эти психические переживания Л.И. Петражицкий для краткости называет «эмоциями» или «им-пульсиями». Их пассивная и активная стороны, как он утверждает, не доказывая, впрочем, своего положения детальным анализом, «отнюдь не представляют двух самостоятельных и могущих быть переживаемыми отдельно друг от друга психических явлений, а именно две стороны одного неразрывного целого, единое психическое неделимое с двойственным, пассивно-активным характером» (Там же. С. 225). Область «эмоциональной психики», по мнению Л. И. Петражицкого, не ограничивается вышеуказанными эмоциями, «заведующими питанием организма», а чрезвычайно обширна; он настаивает на том, что «мы переживаем ежедневно многие тысячи эмоций, управляющих нашим телом и нашей психикой... каждый день нашей сознательной жизни представляет с момента пробуждения до момента засыпания цепь бесчисленных, сменяющих друг друга, нормально скры-

166

тых и невидимых эмоций и их (отчасти тоже незримых, отчасти заметных) акций»[6].

Открытие «эмоций» и побуждает Л.И. Петражицкого реформировать научную психологию; он считает нужным заменить традиционную трехчленную классификацию элементов психической жизни «четырехчленной», которую он сам потом сводит к двухчленной. По его мнению, «элементы психической жизни делятся на : 1) двухсторонние, пассивно-активные – эмоции (импульсии); 2) односторонние, распадающиеся в свою очередь на: а) односторонне пассивные, познавательные и чувственные переживания и b) односторонне активные, волевые переживания»[7].

Переходя к критической оценке психологической теории Л. И. Петражицкого, надо прежде всего отметить, что, несмотря на обстоятельность, он далеко не полно излагает существующие психологические теории. Так, он не указывает на то, что существующее деление психических явлений на ощущения, чувствования и волевые побуждения имеет в виду установить наиболее простые, далее неразложимые элементы психической жизни. Он даже прямо затемняет этот характер вышеназванных рубрик, обозначая их (или по преимуществу, или даже исключительно) терминами: познание, чувство и воля, имеющими в виду эти элементы психической жизни в их сложном и развитом виде. Далее, Л.И. Петражицкий не уделяет достаточного внимания тому важному обстоятельству, что эти три основных элемента психической жизни получаются современной психологией путем анализа, расчленения и методологического изолирования их. Реально человек никогда не переживает чистого ощущения, а тем более чистого чувствования или чистого волевого побуждения без примеси других из этих элементов. В частности, наконец, излагая современное учение о воле, Л.И. Петражицкий упустил из виду самую основную часть его. Он совсем не упомянул о том, что как в области познания представления слагаются из ощущений и восприятий, так в области воли решения слагаются из волевых побуждений, или импульсов[8]. В связи с этим стоит и то обстоятельство, что Л.И. Петражицкий, останавливаясь на немецком слове Trieb ввиду очень распространенного его употребления, сосредоточивает все свое внимание только на одном его значении, переводимом по-русски словом «инстинкт», и подробно критикует это понятие как ненаучное. Напротив, он считает возможным игнорировать более существенное для теоретической психологии значение этого термина, передаваемого русскими словами «волевое побуждение» или «импульс». Если бы Л.И. Петражицкий обратил должное внимание на все эти учения современной психологии, то, может быть, и его теория эмоций приобрела бы другой вид.

Однако самое сильное недоумение вызывает главная часть научного переворота, произведенного Л.И. Петражицким в психологии, именно выработанное им

167

понятие эмоций. Как мы уже выше упомянули, он совсем обошел вопрос о том, почему мы должны признавать эмоции при их двойной, активно-пассивной или претерпевательно-моторной природе первичными элементами, а не разлагать их на более простые и однородные, т.е. несомненно первичные элементы. Ведь то обстоятельство, что две стороны эмоций «не представляют двух самостоятельных и могущих быть переживаемыми отдельно друг от друга психических явлений» и что каждая эмоция переживается нами как «единое психическое неделимое», не налагает на нас запрета в целях научного познания производить это деление. Так, например, мы никогда не переживаем отдельно в совершенно чистом виде ни одного из первичных элементов, устанавливаемых традиционной психологией, но это не мешает последней все-таки добывать их. С другой стороны, всякое психическое переживание, даже самое сложное, едино, цельно и «неделимо», поскольку мы не желаем нарушить его реальности. Но если бы мы только преклонялись перед этим единством и цельностью, боясь подвергнуть ее делению и разложению на составные части, то мы не двигались бы в понимании психических явлений и не имели бы науки психологии. Объявленная Л.И. Петражицким ненаучной «традиционная психология», разлагая реально «неделимое», поступает подобно другим естественным наукам; она действует так, как действует, например, химия, которая, разлагая сложные тела, хотя бы воду, уничтожает их реальную «неделимость» и вместе с тем их самих, так как вместо одной жидкости – воды – она получает два газообразных химических элемента – водород и кислород. Естествознание в целом стремится в своем конечном результате установить безусловно простые и не могущие быть делимыми элементы, как это мы видим в гипотезах атомистики и энергетики; этому примеру следует в принципе, хотя, может быть, с меньшим успехом, и «традиционная психология»; если существующее трехчленное деление психических элементов и вызывает возражения, то главным образом потому, что, устанавливая множественность основных элементов, оно возбуждает предположение о недостаточной первичности их; отсюда возникает стремление свести эти элементы к одному из них, признаваемому более первичным, а это приводит или к сенсуалистическо-интеллектуалистической, или к волюнтаристической гипотезе.

Все это заставляет нас придти к заключению, что для того, чтобы убедиться в истинной научности «эмоциональной психологии» Л.И. Петражицкого, вовсе не достаточно ознакомиться с тем богатым описательным материалом, который автор ее получает путем самонаблюдения или опытов, произведенных над собой и другими при помощи «метода дразнения», доводящего эмоции «до высокой степени интенсивности, даже бурности и страстности». Для этого нужно было бы прежде всего перестроить всю традиционную теорию познания. По отношению к теории познания Л.И. Петражицкий должен был бы еще в более радикальном направлении произвести ту реформу, которую, по его мнению, он произвел по отношению к методологии и психологии. Он должен был бы отвергнуть все до сих пор сделанное в теории познания, как недостаточно научное и лишь, может быть, случайно верное, и затем, установив правильные основные понятия теории познания, возвести ее здание с самого основания. Эти основные понятия должны покоиться на «до сих пор неизвестных» в теории познания положениях, как например, что двухсторонние пассивно-активные психические «элементы» неразложимы и не должны быть разлагаемы, что первичными элементами должны быть признаваемы не односторонние (или пассивные, или активные), а напротив, двухсторонние пассивно-активные «элементы», что первые должны быть выводимы из вторых, а не наоборот и т.д. Наконец, эта теория познания для того, чтобы укрепить веру в неразложимость эмоций, должна была бы хоть отчасти возродить «реализм по-

168

нятий», который, впрочем, Л.И. Петражицкий отвергает, излагая в своем методологическом исследовании общепринятое теперь учение, что понятия не соответствуют и не могут вполне соответствовать действительности (Там же. С. 111 и сл.). Но этой гносеологической критики основных понятий, которая должна была бы доказать приемлемость «эмоциональной психологии», Л.И. Петражицкий не дал; как мы видели выше, он относится отрицательно к «гносеологическим тонкостям», устраняющим препятствия и затруднения при образовании правильных научных понятий.

Ввиду этих свойств «эмоциональной психологии» Л.И. Петражицкого пишущему эти строки кажется, что «теорию эмоций» нельзя признать ценным приобретением для науки психологии. До тех пор, пока научная совесть ученых будет не позволять им считать основными элементами чего-то сложного и будет заставлять их доискиваться безусловно простых и неделимых элементов, «эмоции» в смысле Л.И. Петражицкого будут разлагаться каждым ученым на их составные части[9]. Достаточно назвать те эмоции, которые Л.И. Петражицкий анализирует или хотя бы упоминает, как, например, «голод-аппетит», «жажда», «охотничья эмоция», «сонная эмоция», «будительно-вставательная эмоция», «героически-воинственная эмоция», «возвышенно-религиознаяэмоция», «страх», «каритативные, благожелательные и одиозные, злостные эмоции» и т.д., чтобы убедиться в том, что он имеет в виду чрезвычайно сложные психические переживания, которые в своей конкретной цельности и «неделимости» не годятся для построения теоретической психологии. Их надо разлагать на более простые элементы, устанавливаемые традиционной психологией, несмотря на то, что Л.И. Петражицкий открыл в ней «цепь ошибок и недоразумений» и объявил ее находящейся в хаотическом состоянии. А если мы посмотрим на «эмоции» Л.И. Петражицкого с точки зрения традиционной психологии, то мы должны будем признать, что наиболее существенную часть их составляют волевые импульсы, менее же существенную часть, всегда, однако, в том или ином виде имеющуюся налицо, составляют ощущения и чувствования. Таким образом, с психологической системой Л.И. Петражицкого и приходится считаться как со своеобразным, недостаточно критически проверенным волюнтаризмом.

IV

Неправильность исходных психологических точек зрения Л.И. Петражицкого не препятствует тому, что его психологическое учение о праве представляет несомненный интерес и большое научное значение. Именно те свойства ума Л. И. Петражицкого, которые привели его к ошибочным выводам, когда он взялся за реформу психологии, и заставили его принять сложные психические переживания за элементы нашей психики, оказали ему неоценимую услугу при исследовании психологической природы права. Л.И. Петражицкий, несомненно, обладает громадною психологическою наблюдательностью и умением точно устанавливать свои психические состояния. Его обращение к своему непосредственному психологическому опыту и недоверие ко всему сделанному в психологии до него оказались в конце концов чрезвычайно полезными при открытии некоторых своеобразных явлений в неисследованной области правовой психики.

169

Наконец, его прямота, искренность и откровенность явились необходимым дополнением при правильной передаче обнаруженных им явлений. Коротко говоря, Л.И. Петражицкий – несомненный мастер описательной, но не теоретической психологии.

С психологической точки зрения право принадлежит к обширному классу психических явлений, обнимающих все этические переживания. Исходя из этого общепризнанного в современной науке положения, Л.И. Петражицкий чрезвычайно проницательно и метко определяет различие между правовыми и этическими переживаниями в более тесном смысле. В одних случаях, когда мы испытываем чувство обязанности или долга, «наш долг представляется связанностью по отношению к другому, он закреплен за ним как его добро, как принадлежащий ему заработанный или иначе приобретенный им актив». В других случаях, когда мы ощущаем побуждение исполнять обязанность или долг, «наш долг не заключает в себе связанности по отношению к другим, представляется по отношению к ним свободным, за ними не закрепленным»[10]. Обязанности, которые воспринимаются и сознаются как свободные по отношению к другим, Л.И. Петражицкий называет нравственными обязанностями, напротив, сознаваемые несвободными и закрепленными за другими он называет правовыми или юридическими обязанностями. Этим двум видам переживаний соответствуют и представления или, как выражается Л.И. Петражицкий, «проекции» двух видов норм. «Нормы первого рода, – говорит он, – односторонне обязательные, беспритязательные, чисто императивные нормы, мы будем называть нравственными нормами. Нормы второго рода, обязательно-притязательные, императивно-атрибутивные нормы, мы будем называть правовыми или юридическими нормами»[11].

Идею об императивно-атрибутивном характере права как психического явления Л.И. Петражицкий применяет к рассмотрению и решению всех основных вопросов права. Эта точка зрения, освещаемая постоянным сопоставлением между правовыми и этическими переживаниями, оказывается в высшей степени плодотворной. Особенно важное значение этой идеи обнаруживается в § 7 исследования Л.И. Петражицкого при рассмотрении «мотивационного и воспитательного действия нравственных и правовых переживаний». Что правовые нормы являются мотивами действий, на это, конечно, не раз указывалось в юридической литературе. Но как они действуют в качестве мотивов, это совсем не было выяснено. Путем других определений понятия права, заключавшихся, например, в теориях «принуждения», «общей воли» или «общего убеждения», «цели в праве», эта сторона права не только не могла быть правильно выяснена, но даже по необходимости должна была быть представлена несколько извращенно. К этому надо прибавить, что вопросом о праве как мотиве человеческих действий занимались по преимуществу криминалисты, которые, конечно, придавали ему специально уго-ловно-политическое толкование, одностороннее по самому своему существу. Только психологическое понимание права, и в частности идея Л.И. Петражицкого об императивно-атрибутивном характере правовых норм, дали возможность более полно выяснить это свойство права. Посвященные этому вопросу страницы исследования Л.И. Петражицкого отличаются почти классическим совершенством; и если бы в наше время из отрывков новой юридической литературы составлялись Пандекты, подобные Юстиниановым, то они должны были бы занять в них место; в то же время им должно было бы быть отведено почетное место во всякой хрестоматии по описательной психологии и педагогике. Большой интерес пред-

170

ставляет также рассмотрение Л.И. Петражицким вопросов об исполнении требований нравственности и права, о неисполнении нравственных и правовых обязанностей, о вызываемых этим неисполнением реакциях в области нравственной и правовой психики и, наконец, о стремлении права к достижению тождества содержания мнений противостоящих сторон. Здесь хорошо известные явления правовой жизни получают психологическое истолкование, что, несомненно, помогает их уяснению. При этом Л.И. Петражицкий везде устанавливает, что «в области правовой психики главное и решающее значение имеет атрибутивная функция, а императивная имеет лишь рефлекторное и подчиненное значение по отношению к атрибутивной»[12]. Напротив, в области нравственной психики императивная функция, как единственно здесь существующая, имеет самостоятельное и исключительно решающее значение. Попутно он показывает, как благодаря именно тому, что функции права в области психических переживаний так непохожи на функции нравственности в той же среде, правовая жизнь общества во всем складывается отлично от его нравственной жизни.

Но выяснением вышеназванных вопросов и исчерпываются бесспорные достоинства психологической теории права Л. И. Петражицкого. Наряду с ними стоит целый ряд сомнительных и даже прямо отрицательных свойств ее.

Понятие права, образованное на основании установленного Л.И. Петражицким признака, – императивно-атрибутивный характер норм как психических переживаний, – оказывается чересчур широким. В свое время, еще когда Л.И. Петражицкий впервые выступил со Своим определением понятия права, в литературе было отмечено, что указанный признак, с одной стороны, не отграничивает точно права от нравственности, с другой, что еще важнее, не дает возможности отличать правовые психические переживания от болезненных и преступных[13]. На это Л.И. Петражицкий дает простой ответ, что «все то, что имеет императивно-атрибутивную природу, по установленной (вышеназванным понятием) классификации, следует относить к соответственному классу» (Там же. С. 133). Согласно с этим, Л.И. Петражицкий относит к праву правила игры, значительное количество правил вежливости, особое «любовное право» и «право детское», а также право преступных организаций, или «преступное право», и «патологическое право» – суеверное и галлюцинационное. Наряду с этим он указывает на различные виды императивно-атрибутивных переживаний, которые в прошлом были правом и остаются, с его точки зрения, правом и теперь. Сюда относятся различные виды не признаваемого государством обычного права, хотя бы право кровной мести, права, субъектами которых признавались животные, неодушевленные предметы, покойники, святые, боги, т.е. вообще «религиозное право», наконец, право, объект которого составляли известные душевные состояния, например, императивно-атрибутивные нормы, требовавшие исповедования единственно истинной католической или православной веры, «политической благонадежности» и т.д. В этом случае Л.И. Петражицкий следует, правда вполне самостоятельно и независимо, за Бирлингом, который, исходя из своей «теории признания», должен был допустить существование «разбойничьего права», «права

171

заговорщицких кружков» и других видов права, отклоняющихся от нормального типа его. Поэтому Бирлинг и должен был создать видовое понятие «права в юридическом смысле», или «права государства» («staatliches Recht» в отличие от «Staatsrecht» – «государственное право»), которое он считает правом по преимуществу. В противоположность, однако, Бирлингу, причисляющему к правовым нормам только те нормы, которые признаются какой-нибудь социальной группой, Л.И. Петражицкий заявляет: «всякое право, все правовые явления, в том числе и такие правовые суждения, которые встречают согласие и одобрение со стороны других, представляют с нашей точки зрения чисто и исключительно индивидуальные явления». Следуя своей психологической точке зрения, Л.И. Петражицкий объявляет правом «и те бесчисленные императивно-атрибутивные переживания и их проекции, которые имеются в психике лишь одного индивида и никому другому в мире неизвестны, а равно все те, тоже бесчисленные, переживания этого рода, суждения и т.д., которые, сделавшись известными другим, встречают с их стороны несогласие, оспаривание или даже возмущение, негодование, не встречают ни с чьей стороны согласия и признания». Наконец, Л.И. Петражицкий признает, что одни и те же нормы могут переживаться одними как этические, а другими как правовые.

Кажется, нельзя более последовательно проводить свою точку зрения. Но, несмотря на это логическое бесстрашие и готовность делать все выводы из раз признанных правильными положений, Л.И. Петражицкий в конце концов все-таки принужден быть непоследовательным. Уже в том параграфе, который мы назвали лучшим в его исследовании, он должен вводить новый признак. В самом деле, какое мотивационное, а тем более воспитательное значение может иметь право, если оно будет состоять из разбойничьих норм, из норм, продиктованных суеверием и галлюцинациями, или хотя бы из норм, которые никому не известны, кроме тех, кто считает их для себя обязательными? Л.И. Петражицкий должен признать, что здесь главную роль играют известные социально-психические процессы. По этому поводу он говорит: «в силу действия тех (подлежащих выяснению впоследствии) социально-психических процессов, которые вызывают появление и определяют направление развития этических эмоционально-интеллектуальных сочетаний, последние получают, вообще говоря, такое содержание, которое соответствует общественному благу в мотивационном и воспитательном отношении» (Там же. С. 138). В конце своего исследования во втором томе он в заключение останавливается на вопросе о «праве как факторе и продукте социально-психической жизни». Но здесь он не говорит ничего по существу нового, а только обещает посвятить этому вопросу специальное исследование. Когда он напишет это исследование и примирит свою психологическую теорию права с раньше им высказанными политико-правовыми идеями, то и его определение понятия права по необходимости претерпит изменение. К нему будет прибавлен новый признак, который окажется differentia specifica понятия права в социально-психологическом смысле, очень близкого к понятию права в юридическом смысле[14].

172

Итак, понятие права Л.И. Петражицкого чересчур широко. Это не есть «понятие права», а «понятие правовой психики», и исследование Л.И. Петражицкого имеет в виду главным образом правовую психику, а не право[15]. Здесь сказывается естественное следствие исходных положений научного построения Л. И. Петражицкого: он отверг все, что дает современная юриспруденция, и захотел изучать не то право, которым занимаются профессиональные юристы. Вместо, однако, какого-то иного, подлинного права он обрел лишь правовую психику. При этом он не желает признать, что он изучает другой предмет, а думает, что он создает лишь чисто научную теорию того же предмета, который интересует и юристов-практиков[16].

Но, с другой стороны, психологическое понятие права Л.И. Петражицкого и чересчур узко. Оно неспособно обнять, а тем более определить истинную природу объективного права. Правда, Л.И. Петражицкий делает все для того, чтобы скрыть эти свойства своего понятия права. Он посвящает особые параграфы распределительным, организационным и общественным функциям права. Однако правовые переживания, которые только и заключает в себе понятие права Л. И. Петражицкого, неспособны охватить ни системы правовых норм, ни тем более правовых учреждений. Они имеют дело с правовыми нормами и с учреждениями права лишь постольку, поскольку эти последние воспроизводятся в единичной психике тех или других индивидуумов.

Для того чтобы объяснить и те явления правовой жизни, которые особенно характерны для объективного права, Л.И. Петражицкий создает два вспомогательных понятия; это понятия фантазмы, или проекции, и нормативного факта. Он обращает внимание на то, что мы часто приписываем предметам свойства, которые являются лишь отражением наших переживаний, возбуждаемых ими, а не действительными их качествами. Так, мы называем предметы страшными, отвратительными, грозными, мерзкими, возмутительными или же милыми, симпатичными, интересными, удивительными, трогательными, комическими и т.д. «Это явление, – говорит он, – имеющее место и в тех случаях и областях эмоциональной жизни, где для соответственных кажущихся свойств вещественных предметов нет особых названий в языке, мы назовем эмоциональной или импульсивной проекцией или фантазией. То, что под влиянием эмоциональной фантазии нам представляется объективно существующим, мы назовем эмоциональными фантазмами или проектированными идеологическими величинами, а соответственную точку зрения субъекта, т.е. его отношение к эмоциональным фантазмам, идеологическим величинам, как к чему-то реальному, на самом деле существующему там, куда оно им отнесено, проектировано, мы назовем проекци-

173

онною или идеологическою точкою зрения». Сопоставляя эти переживания с теми психическими состояниями, которые испытываются всяким по отношению к правовым нормам, Л.И. Петражицкий приходит к заключению, что «не что иное, как продукты эмоциональной проекции, эмоциональные фантазмы, представляют и те категорические веления с высшим авторитетом, которые в случае этических переживаний представляются объективно существующими и обращенными к тем или иным субъектам, а равно те особые состояния связанности, об(в)язанности, несвободы и подчиненности, которые приписываются тем (представляемым) субъектам, коим (представляемые) этические законы повелевают и запрещают известное поведение» (Там же. С. 37). Соответственно этому, когда мы наделяем людей правами, то, по мнению Л. И. Петражицкого, мы оперируем с проекциями и фантазмами. То же надо сказать и относительно правовых учреждений публичного права. Так, если мы говорим, что суд «обладает властью» судить, народному представительству «принадлежит власть» вырабатывать законы, а монарху с министрами предоставлена власть управлять государством, то это снова проекции и фантазмы. Существенными во всех этих явлениях, с точки зрения Л. И. Петражицкого, надо признать лишь наши душевные переживания зависимости и подчинения, заставляющие нас приписывать суду, народному представительству, монарху и министрам известные свойства. Л.И. Петражицкий обвиняет всю юридическую науку в наивно-проекционной точке зрения, т.е. в искании элементов права не там, где они действительно имеются, т.е. не во внутреннем, «а во внешнем по отношению к переживающему правовые явления мире». Он постоянно настаивает на том, что «реально существуют только переживания этических моторных возбуждений в связи с представлениями известного поведения».

Но Л.И. Петражицкий, конечно, знает, что существуют не только представления известного поведения или действий, а и самые действия. Притом некоторые действия, как, например, законодательные постановления, судебные решения, административные распоряжения имеют особое правовое значение. Л.И. Петражицкий называет их «нормативными фактами» и обвиняет современную юридическую науку в «смешении норм с нормативными фактами позитивного права». По его словам, даже «понятия нормативных фактов в современной науке права не существует, именно вследствие смешения их с нормами». Последнее, однако, не совсем верно, так как Л.И. Петражицкий выработал свое понятие «нормативных фактов» в значительной мере для того, чтобы заменить им существующее в современной юриспруденции понятие «источников права». Л.И. Петражицкий в тех частях своего исследования, в которых он устанавливает и развивает свое понятие «нормативных фактов», не считает нужным выяснить, в каком отношении находится его учение о «нормативных фактах» к существующему в юридической науке учению об «источниках права». Только под конец его исследования из его слов неожиданно вытекает, что под его понятием нормативных фактов скрываются те явления, которые в научной юриспруденции определяются как источники права6. Правда, пока еще не существует вполне установленного понятия источников права. Так, еще более тридцати лет тому назад А. Тон в своем

174

известном сочинении «Правовая норма и субъективное право»[17] указал на то, что существует четыре различных определения того, что надо считать источником права. Независимо от А. Тона Г.Ф. Шершеневич уже в наше время установил существование четырех различных понятий источников права[18]. Л. И. Петражицкий также отмечает тот факт, что в научной юридической литературе «высказываются различные мнения» при определении понятия источников права[19]. Но он не указывает на то, что наиболее правильное из существующих определений источников права очень похоже на его определение нормативных фактов, хотя, конечно, оно имеет в виду действительное право, а не правовую психику. Согласно этому определению, источники права суть факты, свидетельствующие о том, что та или иная норма действует в качестве нормы права[20]. По большей части эти факты получают отражение в тех или иных письменных документах.

Но предлагаемую Л.И. Петражицким замену понятия источников права понятием «нормативных фактов» нельзя признать удачной. Л.И. Петражицкий, создавая свое понятие «нормативных фактов», искусственно исключает целый ряд явлений из области права. К праву «нормативные факты», с точки зрения Л. И. Петражицкого, конечно, не могут относиться, так как они не составляют психических переживаний. Впрочем, Л.И. Петражицкий не говорит, к какого рода явлениям относятся его «нормативные факты», т.е. законы, правовые обычаи, судебные решения, административные распоряжения, – последние, поскольку они касаются правовых вопросов. Должны ли мы их причислить к литературным, научным, художественным, социальным, политическим или каким-нибудь другим фактам? Когда Л.И. Петражицкий попытается дать на этот вопрос вполне определенный ответ, не окажется ли, что эти факты являются по преимуществу правовыми? В противоположность созданному Л.И. Петражицким понятию «нормативных фактов» существующее понятие источников права обладает громадным преимуществом. Оно, как показывает уже выработанный для него термин, во всяком случае призвано определять явления, свидетельствующие о праве.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] См.: Шершеневич Г. Ф. 1) Определение понятия о праве. Казань, 1896. С. 60 и сл.; 2) Общая теория права. М., 1910—1912. С. 280 и сл.

[2] Zitelmann E. Irrtum und Rechtsgeschaft. Einepsychologisch-juristischeUntersuchung. Leipzig, 1879. S. 15. Anm. 21.

[3] См.: Benedikt M. Zur Psychophysik der Moral und des Rechtes. Zwei Vortrage. Separat-Abdruck aus der «Wiener Medicinischen Presse». Wien, 1875; Stricher S. Physiologie des Rechts. Wien, 1884; Hoppe I. Der psychologische Ursprung des Rechts. Wurzburg, 1885.

[4] Впрочем, когда он впервые выступил со своей психологической теорией права, он ссылался па то, что психологическая природа права общепризнана. См.: Петражицкий Л.И. Очерки философии права. СПб., 1900. С. 9. Из бесспорности положения, что право есть психическое явление, исходит и Еллинек в своем одновременно вышедшем «Общем учении о государстве». См. русск. пер., 2-е изд. С. 243. Ср. также: Wundt W. Logik. Bd. Ш. 3 Aufl. 1980. S. 608 и сл. В немецкой научной литературе за специальную разработку психологической теории права одновременно с Л.И. Петражицким принялся Август Штурм. Как юрист-практик он, однако, в противоположность Л. И. Петражицкому обратил свое главное внимание на значение изучения психологической природы права для решения практических вопросов юриспруденции Ср.: Sturm A. Revision der gemeinrechtlichen Lehre vom Gewohnheitsrecht. Leipzig, 1900; Sturm A. Die psychologische Grundlage des Rechts. Em Beitrag zur allgemeinen Rechtslehre und zum heutigen Friedensrecht. Hannover, 1910.

[5] См.: Петражицкий Л. И. Введение. С. 136.

[6] Там же. С. 280.

[7] Там же. С. 215, 276. Ср.: Петражицкий Л.И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. Т. I. С. 3.

[8] На значении волевых побуждений, или импульсов, при образовании решений и воли особенно остановился Г. Лотце еще в пятидесятых и шестидесятых годах прошлого столетия в своем знаменитом сочинении «Микрокосм». К сожалению, Л.И. Петражицкий не обратил внимания научение об импульсах в этом сочинении, хотя оно теперь усвоено и в общих руководствах и монографиях по психологии. Нельзя здесь не отметить невыработанность нашей терминологии. Так, в шестидесятых годах Е. Корш переводил немецкий термин «Trieb» русским словом «побуд» [«Немецко-русский словарь» (М., 1992) предлагает несколько вариантов перевода немецкого слова Trieb: 1) порыв, побуждение, импульс; 2) склонность, стремление; 3) инстинкт; 4) побег, росток. Примеры других переводческих извращений Е.Ф. Корша («затреба», «срочная затычка», «мань») приводит В.В. Набоков в романе «Дар». См.: Набоков В.В. Избранное. М., 1990. С. 302.]. Ср. перевод Е. Koрша книги: Лотце Г. Микрокосм. Мысли о естественной и бытовой истории человека. Опыт антртропологии. М., 1866. Т. 1.С. 370 и сл. Конечно, слово «позыв», употребляемое Л. И. Петражицким, гораздо лучше.

[9] Еще раньше, чем была произведена мною эта критическая работа, критику теории эмоций Л.И. Петражицкого дал Р. М. Орженцкий, который исходил из аналогичной точки зрения и пришел к сходным результатам с изложенными здесь. Ср.: Вопросы философии и психологии. 1908. Кн. 91. Отд. II. С. 111-135, особ. с. 114 и сл.

[10] Петражицкий Л. И. Теория права и государства. С. 46 (изд. 2-е, с. 50).

[11] Там же. С. 56 (изд. 2-е, с. 58).

[12] Там же. С. 147 (изд. 2-е, с. 153).

[13] См. статьи кн. Е.Н. Трубецкого «Философия права проф. Л. И. Петражицкого» (Вопросы философии и психологии. Кн. 57. С. 9-33, особ. с. 18), и Н. И. Палиенко «Новая психологическая теория права и понятие права (Ярославль, 1900. С. 1-26, особ. с. 22; Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 82. Ярославль, 1901). Ср. также: Новгородцев П. И. К вопросу о современных философских понятиях // Вопросы философии и психологии. Кн. 66. 1903. С. 121—145, особ, с. 131.

[14] На индивидуалистический характер как на основной недостаток психологического понятия права Л.И. Петражицкого указал Н. И. Палиенко (Учение о существе права и правовой связанности государства. Харьков, 1908. С. 224 и ел). Одновременно В. М. Хвостов настаивал на необходимости дополнять индивидуально-психологическое исследование права социально-психологическим. Ср.- Хвостов В. М. Этюды по современной этике. М., 1908. С. 194 и сл.

[15] Это уже отчасти отметил В. Я. Гинцберг (Учение Л.И. Петражицкого о праве и его предпосылки// Вопросы философии и психологии. 1909. Кн. 97. С. 212).

[16] Чрезвычайно интересно, что ученики Л. И. Петражицкого, уступая целому ряду указаний со стороны критики, должны были признать, что Петражицкий отождествляет право и правовую психику. Так, Г. А. Иванов утверждает, что «по учению проф. Петражицкого, правовая психика и есть право» (Иванов Г. А. Психологическая теория права в критической литературе. СПб., 1913. С. 24). По словам П. Е. Михайлова, «право, обнимающее собою известный класс психических явлений, и правовая психика, объемлющая те же правовые явления, – тождественны» (Михайлов П.Е. О реальности права// Юридический вестник. М., 1914. Кн. V. С. 28). Было бы несомненным шагом вперед по пути к устранению всяких недоразумений, если бы Л.И. Петражицкий также определенно заявил, что он считает понятие права и понятие правовой психики тождественными понятиями. Тогда научный мир знал бы, что «теория права» Л.И. Петражицкого есть теория правовой психики с известными выводами относительно права.

[17] Than A. Rechtsnorm und subjektives Recht. Weimar, 1878. S. VII. К. Бергбом также говорит о четырех различных значениях слова «источник права»; вместе с тем он неоднократно указывает на крайнюю ненадежность (Unsicherheit) существующего учения об источниках права. Ср.: Bergbohm К. Op. cit., 40, 24, 94,184, 348, 360, 504.

[18] Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. С. 368 и сл.

[19] Там же. С. 513 (изд. 2-е, с. 517).

[20] Vrgl. К. Cosack. Lehrbuch des Deutschen burger-lichen Rechts. 6 Aufl. Jena, 1913. Bd. 1. S. 21 ff.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.