Предыдущий | Оглавление | Следующий

III. КАТЕГОРИИ НЕОБХОДИМОСТИ И СПРАВЕДЛИВОСТИ ПРИ ИССЛЕДОВАНИИ СОЦИАЛЬНЫХ ЯВЛЕНИЙ[1]

 

I. Понятие случайного и закономерного в природе и социальном мире

II. Категория необходимости при исследовании социальных явлений

 

I. Понятие случайного и закономерного в природе и социальном мире

Расширение наших знаний об обществе поставило перед наукой вопрос о применении причинного объяснения и к этой области явлений. Естественной предпосылкой этого применения является, однако, не только накопление фактического материала. Сама по себе масса положительных данных, как показали это в своих теоретико-познавательных исследованиях В. Виндельбанд и Г. Риккерт, не дает еще никакой руководящей нити для проникновения в глубь явлений и определения той двигательной силы, которой они обусловливаются. Исследователь, знакомящийся с явлениями в той наглядной связи, в которой они представляются при их внешнем наблюдении, и исследователь, старающийся проникнуть вглубь и определить скрытые пружины их, руководятся совершенно различными методами. Логическая структура суждений, заключений и выводов одного и другого исследований прямо противоположна.

Историк, изучающий отдельное событие в том непосредственном виде, как оно дано, старается прежде всего точно установить факт. Он интересуется всеми частностями и подробностями, всею индивидуальною физиономией занимающего его происшествия. Последнее является для него чем-то вполне особенным, индивидуальным и единственным в своем роде.

Строго говоря, во внешнем мире, как в природе, так и в истории человечества, ничто не повторяется. Разнообразие и индивидуальная окраска вещей и явлений бесконечны. Нет двух предметов, которые были бы абсолютно тождественными между собой, и не происходит события, во всех подробностях совпадающего с другим подобным же событием. Если рассматривать вещи и явления с этой точки зрения, то все во внешнем мире, как безусловно индивидуальное, окажется также вполне случайным. Это одинаково относится и к человеческим делам, т.е. к истории, и к природе. Многие естествоиспытатели склонны думать, что природа вполне исчерпывается теми законами, определяющими лишь необходимо происходящее в природе, которые они устанавливают и исследуют. Но в этом случае они смешивают природу с естествознанием. В природе действительно все совершается по известным законам, но то, в каком виде произошло что-нибудь единичное, – совершенно случайно.

Лучше всего пояснить это примером. Рост и развитие растения, как их устанавливают морфология и физиология растений, происходят только по известным законам, и вне этих законов никакое растение не может расти и развиваться. Однако то, почему всякое данное растение выросло именно на данном месте и именно в таком виде, – совершенно случайно. Для этого ветер должен был забросить его семя на это место; или вблизи от этого места должно было расти другое растение из той же породы и пустить росток или отбросить семя; или какое-нибудь животное должно было занести это семя на себе и уронить его именно здесь; или, наконец, человек должен был посадить его. Почва для развития данного растения должна была обладать известными качествами. Влага, не-

77

обходимая для него, могла прибывать только в определенном количестве, чтобы оно не погибло от сырости или засухи. Тепло тоже должно было распределяться равномерно, так как в случае мороза молодые ростки могли бы вымерзнуть и все растение погибнуть. Солнце должно было давать достаточно света, и ничто не должно было заслонять этого света от растения и т.д., и т.д. Одним словом, стечение сотни различных обстоятельств, отчасти не имеющих даже прямого отношения к законам роста и жизни растений, было необходимо для того, чтобы всякое данное растение выросло на всяком данном месте.

Необходимость этого совпадения массы различных обстоятельств одинакова для всех единичных явлений во всех сферах внешнего мира, и потому каждое из них может быть рассматриваемо также как случайное. Даже в сфере самых общих явлений, подчиняющихся наиболее всеобъемлющим законам тяготения, каждое единичное явление совершенно случайно. Почему, например, в Солнечной системе Земля занимает третье, а не второе или четвертое место? Почему она больше Меркурия, Венеры или Марса и значительно меньше всех остальных больших планет? Почему число планет именно такое, а не иное? Все эти вопросы, на основании которых мы опять можем убедиться, что если мы одни и те же явления, которые совершаются с самой строгой и непреложной закономерностью, возьмем и будем рассматривать в отдельности, сосредоточивая внимание на их индивидуальной физиономии и единичных особенностях, то каждое из них окажется совершенно случайным.

Таким образом, наряду с представлением природы как системы причинно обусловленных необходимых явлений, может существовать воззрение, по которому всякое единичное явление – совершенно случайно. Нам нетрудно указать также и основание, почему, с одной стороны, все представляется нам законосообразным, а с другой – все случайным. Дело в том, что, определяя какой-нибудь естественный закон, мы выделяем из бесконечной сложности и разнообразия действительно совершающихся явлений определенные, наиболее простые соотношения. Открыть какой-нибудь естественный закон – это и значит изолировать однородные явления, стоящие в причинной связи. Из отдельных рядов однородных причинных соотношений мы создаем различные группы естественных законов. Таким образом, мы говорим о механических, физических, химических, физиологических и т.п. законах, получая их путем изолировки однородных причинных соотношений. С точки зрения закономерности, следовательно, мир является системой известных рядов, состоящих из причинно связанных между собой явлений.

В противоположность этому в действительном мире ничто не происходит изолированно и отдельно от всего остального. В действительном мире одно и то же вещество, подчиняющееся закону тяготения, находится в то же время в известных химических соединениях, или подвержено химическим, или физическим процессам, как-то: влиянию тепла или электричества, или, наконец, оно образует организмы и живые существа. Если все в тех рядах, которые выделены и установлены отдельными естественными науками, закономерно, то те точки, в которых эти ряды многоразличным образом пересекают друг друга, в живой природе не определены и не могут быть определены никакими законами. Ввиду же того, что этих точек пересечения бесконечное множество и что ни одно явление в конкретном мире не бывает безусловно простым, т.е., например, только явлением тяготения, каждое отдельное явление в своей индивидуальной окраске всегда вполне случайно. В самом деле, даже зная все решительно физические, химические и физиологические процессы и образования так же, как и законы, управляющие ими, мы не сможем вперед определить количество и качество всех частей ми-

78

рового вещества, которые составят определенные физические, химические или физиологические комбинации. Это значит, что мы не сможем сказать наперед, сколько и какое именно вещество войдет в данный момент в те или иные химические соединения, а сколько и какая часть вещества превратится в организмы и составит тела живых существ.

Знаменитый пример Спинозы, самого энергичного борца за признание законосообразным всего совершающегося в природе и в мире человеческих отношений, более, чем что-либо другое, показывает, что на каждое отдельное явление можно смотреть так же, как на случайное[2]. Спиноза анализирует случай, когда человека, проходящего по улице, убивает кирпич, падающий с крыши [Имеется в виду рассуждение Спинозы об «упавшем камне», которое содержится в прибавлении к 36 теореме первой части «Этики»: «Если бы, например, с какой-либо кровли упал камень на чью-нибудь голову и убил его, они <сторонники телеологии, «учения о цели», которое, по мнению Спинозы, «совершенно извращает природу», так как «природа не предназначает для себя никаких целей» и «все конечные причины составляют только человеческие вымыслы»; нет никаких целей и у Бога, «ибо если Бог творит ради какой-либо цели, то он необходимо стремится к тому, чего у него нет», — а «это учение уничтожает совершенство Бога»> будут доказывать,., что камень упал именно для того, чтобы убить человека; так как если бы он упал не с этой целью по воле Бога, то каким же образом могло бы случайно соединиться столько обстоятельств (так как часто их соединяется весьма много)? Вы ответите, может быть, что это случилось потому, что подул ветер, а человек шел по этой дороге. Однако они будут стоять на своем: почему ветер подул в это время? почему человек шел по этой дороге именно в это же самое время? Если вы опять ответите, что ветер поднялся тогда потому, что море накануне начало волноваться при спокойной до тех пор погоде, а человек был приглашен другом, они опять будут настаивать, так как вопросам нет конца: почему же море волновалось? почему человек был приглашен в это время? И, таким образом, не перестанут спрашивать о причинах причин до тех пор, пока вы не прибегнете к воле Бога, т.е. к asylum ignorantiae (убежище незнания)... Отсюда и происходит, что кто ищет истинных причин чудес и старается смотреть на естественные вещи как ученый, а не удивляться им, как глупец, — того повсюду считают и провозглашают еретиком и нечестивцем те, перед кем толпа преклоняется как перед истолкователями природы и богов. Они ведь знают, что при уничтожении невежества уничтожается также и изумление, т.е. единственное доступное для них средство для доказательства и охранения их авторитета» (Спиноза Б. Избр. произведения в 2-х тт. М., 1957. Т. 1. С. 398).]. Разбирая этот инцидент, он доказывает, что все происшедшее совершалось по известным законам, т.е. было необходимо. В действительности, однако, он мог только доказать, что процесс падения кирпича как таковой совершался по строго определенным законам и что человек, проходивший по улице, шел по ней потому, что его желания и действия подчинены известным законам. Но он не доказал и не мог доказать, что этот именно человек непременно должен был быть на том месте, где камень упал, и что камень необходимо должен был свалиться только на его голову, а не хотя бы на вершок ближе или дальше от нее. Доказать это и невозможно, так как момент совпадения этих двух причинно обусловленных рядов явлений совершенно случаен; он не подчинен никакому новому высшему закону.

То, чего еще не видел Спиноза, отметил со свойственной ему гениальностью Кант. Он выдвинул и определил теоретическое значение рассмотрения природы в ее индивидуальных частностях и подробностях или в том бесконечном разнообразии, при котором каждое явление в отдельности представляется случайным. Эту сторону природы он назвал «спецификацией природы» (Spezifikation der Natur) [Согласно «закону спецификации», «для каждого рода требуются различные виды, а для видов — различные подвиды; а так как и последние всегда в свою очередь имеют объем,., то разум при своем расширении требует, чтобы ни один вид не рассматривался сам по себе как самый низший, потому что, будучи все еще понятием, которое содержит в себе только то, что обще различным вещам, оно не определено целиком, стало быть, не может быть отнесено прямо к единичному и, следовательно, всегда должно содержать в себе другие понятия, т.е. подвиды» (Кант И. Критика чистого разума. М., 1994. С. 393).]. Теперь часто забывают об этой величайшей заслуге Канта, сводя его роль к анализу лишь одной формы мышления, предназначенной установить закономерность в природе. Только когда последует не частичная, как теперь, а полная реабилитация, не ограничивающаяся лишь некоторыми частями «Критики чистого разума», а охватывающая все три «Критики» в их целом, тогда и этой его заслуге по отношению к анализу и пониманию различных форм человеческого мышления будет отведено должное место.

Но те открытия Канта, касающиеся нашего мышления, на которые теперь, несмотря на их важное значение, обращают так мало внимания, играли громадную роль в послекантовской философии. Можно проследить, как эти идеи, впервые высказанные Кантом, последовательно снова и снова возрождаются в философии Фихте (Grundlose Handlung) [Самопроизвольное действие (нем.). См.: Фихте И. Г. Сочинения в 2-х тт. СПб., 1993. Т. 1. С. 204.] и Шеллинга (Freiheit) [Свобода (нем.). «Природа, — писал Шеллинг в трактате «О мировой душе», — должна быть свободной в своей слепой закономерности и, наоборот, закономерной в своей полной свободе, только в этом соединении заключено понятие организации» (Шеллинг Ф. В. И. Сочинения в 2-х тт. М., 1987. Т. 1. С. 147).], пока, наконец, они не составили одну из основ философии Гегеля. В философии Гегеля соотношение между природой и историей оказалось обратным тому, которое было принято до него. То, что до сих пор считалось областью непререкаемого действия законов, т.е. природа, оказалось царством случая; то же, что до сих пор считалось областью случайностей, т.е. история, оказалось царством строго разумной закономерности. Природа, по Гегелю, – это мир случайностей; история – это мир разумного. Слова – «Alles Wirkliche ist vernunftig» [Все действительное разумно (нем.). — не вполне точная цитата из предисловия к «Философии права» Гегеля. У Гегеля: «Что разумно, то действительно; и что действительно, то разумно» (Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., 1990. С. 53).] – были сказаны Гегелем относительно истории. При этом «vernunftig» обозначало, по Гегелю, не только разумно в смысле «справедливо», но также и разумно в смысле «соответствует понятию» или «закономерно», так как закономерность и соответствие понятию у Гегеля означают одно и то же.

79

Отмеченное своеобразие взглядов Гегеля на природу по большей части признается не заслуживающим внимания. В доказательство научной несостоятельности этих взглядов обыкновенно указывается на то, что Гегель не был ученым-естествоиспытателем, а лишь натурфилософом, и что он не только не мог предвидеть того поразительного развития, которого достигло современное естествознание, но даже не был обстоятельно знаком с положением естественных наук в свое время. Для всякого натуралиста в этом соображении заключается окончательный приговор над Гегелем; поставив крест над ним и его учением, – природа есть царство случайного, – он поспешит заняться своим делом. Со своей точки зрения он будет прав. Натуралисту нет дела до того, благодаря какому индивидуальному и случайному сцеплению или пересечению сотни причинно связанных явлений выросло и развилось каждое растение в отдельности, образовались и населились те или другие леса, озера, реки и т.д. Ведь натуралист, в точном смысле этого слова, изучает только законы роста и жизни растений и животных вообще, а не причины возникновения каждого из них в отдельности. Но если натуралист в своем отрицании гегелевской натурфилософии совершенно прав, то это не-значит, что Гегель проповедовал бессмыслицу, – только задачи натуралиста и натурфилософа совершенно различны. В то время как натуралист исследует вещи и явления вообще, т.е., например, теплоту, электричество, воду, огонь и все химические соединения и процессы вообще, натурфилософ, и в том числе Гегель, старается проникнуть в каждое индивидуальное явление, в каждую индивидуальную вещь в отдельности, понять их судьбы и обнять мир во всем его бесконечном разнообразии и его неисчерпаемой сложности. Натурфилософ стремится постичь не причину, а смысл, значение и цель бытия. Или, если употребить известную формулу Льва Толстого, натуралист спрашивает – почему? а натурфилософ – зачем? [Похожее утверждение содержится в «Исповеди» (§ V) Толстого. См.: Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 22-х тт. М., 1983. Т. XVI. С. 122—126.]

Возвратимся теперь к истории. Выше мы сказали, что история прежде всего задается целью точно установить каждый отдельный факт. С этой точки зрения она похожа в методологическом отношении на такие описательные естественные науки как минералогия, ботаника, зоология и т.п. Существует, однако, очень распространенное воззрение, что исторические и социальные явления неизмеримо сложнее и разнообразнее, чем явления природы. В этой сложности, разнообразии и индивидуализации исторических событий хотят видеть их особенность по сравнению с остальным внешним миром. Но мы уже выяснили, что все явления природы, рассматриваемые отдельно, также бесконечно разнообразны, сложны и индивидуальны. Если естествознание этого не замечает, то только потому, что даже упомянутые чисто подготовительные естественные науки, задача которых – простое описание, уже стремятся установить нечто общее в материале, подлежащем их исследованию. Они группируют этот материал и разбивают его на классы, виды, семьи и т.д. Между тем история, в точном смысле этого слова, по большей части совсем чуждается всяких обобщений. Она стремится восстановить факт во всей его индивидуальной окраске, во всей его специфической особенности. Ее задача – воспроизвести его таким, каким он был, как единичное, исключительное, неповторяющееся явление.

Из вышесказанного следует, что если мы будем рассматривать самые объекты естественно-научного и исторического исследования и сравнивать их между собой, то мы должны будем признать, что между ними, т.е. между социальным миром, с одной стороны, и миром природы – с другой, не существует принципиальной разницы. Все толки о том, что мир человеческих отношений гораздо сложнее, чем сфера естественных явлений, сводятся к тому, что существует известная относительная разница. Это относительное усложнение явлений различного по-

80

рядка, начиная от самой низшей ступени наиболее простых физических явлений и оканчивая наиболее сложными и запутанными историческими событиями, настолько постепенно, что оно не может служить методологическим основанием для принципиального разделения наук.

Совсем иначе дело обстоит с различием точек зрения, применяемых к той или иной области явлений. Точка зрения исследователя совершенно изменяется, смотря по тому, имеет ли он перед собой какое-нибудь явление природы или историческое событие. Зависит это от различного направления научного интереса. В первом случае, т.е. когда исследованию подлежит явление естественного мира, исследователь или естествоиспытатель интересуется не данным индивидуальным явлением, а тем причинным соотношением, которое в нем проявилось. Во втором случае, т.е. когда исследованию подлежит историческое событие, историк настолько заинтересован, поглощен и проникнут самим этим индивидуальным явлением, что оно само как таковое, во всех своих мелочных чертах и подробностях, составляет предмет его изучения. Вопрос, следовательно, заключается в том интересе, который человек проявляет к человеческим делам. Человек интереснее всего для человека, как выразился когда-то Гете [В «Дневнике Оттилии» <»Избирательное сродство» Ч. 2, гл. 7> имеется запись: «Пусть каждому будет предоставлена свобода заниматься тем, что привлекает его, что доставляет ему радость, что мнится ему полезным; но истинным предметом изучения для человечества всегда остается человек» (Гете И. В. Собрание сочинений в 10-ти тт. М., 1978. Т. 6. С. 371).]. В каждом человеческом деле замешано столько разнообразных этических, эстетических и других общечеловеческих и личных интересов, что другой человек не может отказаться, углубившись в него, разобрать и изучить его во всех подробностях и мелочах. Этот-то интерес или эта точка зрения и создает совершенно особенный характер всякого исторического исследования. История – единственная и исключительная наука в своем роде[3]. Исследуя преимущественно единичное, историк берет все в розницу, в противоположность естествоиспытателю, который, исследуя только общее, берет все оптом. Логическая структура того и другого исследования – совершенно различна. Суждение естествоиспытателя в более тесном смысле этого слова аподиктично; естествоиспытатель говорит: так необходимо должно быть. Суждение историка ассерторично [Согласно определению Канта, «ассерторическими называются суждения, в которых утверждение или отрицание рассматривается как действительное (истинное), а аподиктическими — те, в которых оно рассматривается как необходимое» (Кант И. Критика чистого разума. М., 1994. С. 83).]; он говорит: так есть или так было.

Несмотря на эти принципиальные различия и основную противоположность между историей и естествознанием, часто настаивают на их родстве, указывая на то, что задачи их в значительной мере одинаковы. Ведь, кроме установления и воспроизведения фактов, история занята еще исследованием причин событий и происшествий. Это с первого взгляда, по-видимому, создает какой-то противоречивый характер истории как науки: с одной стороны, ее внимание направлено на совершенно индивидуальные явления, с другой – она доискивается того, что считается наиболее общим в науке. Таким образом, категорию причинности часто считают тем мостиком, который логически объединяет естественные науки с историей. Как естественные науки, так и история исследуют причины явлений, следовательно, и логические приемы, и методы исследования у них одни и те же. Такой вывод, однако, возможен только благодаря той неясности, которая господствует среди естествоиспытателей и историков относительно того, что такое причинность. В действительности история стремится проникнуть в причины совсем

81

другого рода, чем те, которые устанавливают науки, исследующие закономерность явлений в природе.

Объяснение явлений причинными соотношениями, складываясь постепенно и дав блестящие результаты в некоторых наиболее простых естественно-научных дисциплинах, было последовательно распространено на весь объем наших знаний. Но накопление фактических знаний шло гораздо быстрее, чем гносеологи-ческо-логическая проверка приемов исследования и, главным образом, применение категории причинности. Последняя крайне запаздывала. Вследствие этого объяснение явлений причинной связью применялось очень некритически. Это привело к кризису, самым ярким выразителем которого является известный физик и философ Э. Мах. Он совершенно отрицает необходимость для науки таких понятий как причина и действие. В своей статье «О принципе сравнения в физике» он говорит: «Я надеюсь, что естественные науки будущего устранят понятия причины и действия вследствие их формальной неясности. Эти понятия не мне одному представляются сильно окрашенными фетишизмом»[4].

Чтобы вполне разобраться в этих вопросах, потребовалось бы специальное исследование о категории причинности с точки зрения теории познания и логики. В общих чертах, однако, сравнительно легко вскрыть противоречия, которые заключаются в некритическом применении понятий причины и действия. Главные затруднения произошли оттого, что понятие причины, взятое первоначально подобно понятию «закон» из обыденной жизни человека, содержит в себе массу разнородных наслоений и чуждых друг другу элементов. Под словами причина, причинность и причинное соотношение, являющимися синонимами, скрываются совершенно различные понятия, не имеющие между собой почти ничего общего. Мах, например, прав до известной степени, так как первоначальное представление о причине и действии, удержавшееся в узких пределах и до сих пор, было совершенно антропоморфично. Перенесение его при современном состоянии знаний из области практических дел человека в область теории и естествознания придает последним окраску уже не антропоморфизма, а фетишизма. Но из этого не следует, что надо совершенно отбросить истолкование природы причинными соотношениями явлений как недостойное точных наук перенесение в них воззрений фетишизма. Напротив, задача науки заключается в более точном анализе и в расчленении понятий, слитых в одно благодаря некритическому обращению с ними. В конце концов, тот же Мах применяет причинное объяснение явлений природы, но только в другом смысле, чем мы пользуемся словом «причина» для своих ежедневных нужд2.

Если мы теперь возвратимся к интересующему нас вопросу о том, насколько роднит историю с естественными науками общее им применение понятия причины, то для нас не будет подлежать сомнению, что причины событий, которых доискиваются историки, и причинные соотношения между явлениями, которые устанавливают естествоиспытатели, с гносеологической и логической точки зрения не имеют ничего между собой общего. Причины, которые исследует историк, так же индивидуальны и единичны, как и сами исторические события. Чтобы убедиться, насколько они не похожи на то, что понимается под их синонимом в естествознании, достаточно для сравнения обратиться к примерам, взятым из области природы и, в частности, из растительного мира. Тогда окажется, что историки стремятся добыть сведения о таких причинах как откуда и почему подул ветер, который принес данное семя именно на это место? Какие обстоятельства

82

способствовали развитию этого семени? Отчего оно не погибло, несмотря на некоторые неблагоприятные условия как засуха, сменявшаяся чрезмерной сыростью, как присутствие вредных насекомых и т.д. Как боролось данное растение с невзгодами и чем пользовалось оно, чтобы устранить их? Всякий легко может убедиться, что эти вопросы о причинах и действиях имеют очень мало отношения к вопросам о законах роста и развития растений вообще, которые одни интересуют естествоиспытателя. В противоположность натуралисту историк исследует то индивидуальное стечение и пересечение различных рядов причинно обусловленных явлений, которое привело к данному событию. Это стечение обусловило то, что данное событие должно было необходимо совершиться. Но само это стечение или совпадение различных причинно обусловленных рядов явлений не должно было необходимо произойти, так как оно не было обусловлено каким-нибудь новым высшим законом. Следовательно, это стечение было совершенно случайным, а с этой точки зрения и исследуемое индивидуальное событие как результат только данной комбинации причин – также случайно. Так, например, то, что всякое данное растение выросло и развивалось, – случайно; ведь, несмотря на все остальные благоприятные условия для него, оно могло бы не вырасти, если бы семя поклевали птицы или съели насекомые или если бы его корешки подгнили от сырости или вымерзли от стужи. Естествоиспытатели совсем не интересуются такой постановкой вопроса, потому что их точка зрения абсолютно противоположна той точке зрения, при которой все рассматривается как индивидуальное и случайное.

Задача естествознания как науки о закономерности в природе заключается не в том, чтобы исследовать всякий данный ряд причинно связанных явлений или всевозможные комбинации этих рядов, а в том, чтобы определить причинно связанные и необходимые соотношения вообще. Такие причинно связанные и необходимые соотношения вообще можно устанавливать между самыми простыми и изолированно взятыми явлениями. Непосредственно, однако, в конкретном мире не встречается совершенно простых и вполне изолированных явлений. В природе, как мы ее имеем, все явления чрезвычайно сложны и скомбинированы из различных элементов. Естествоиспытатель, выделяя отчасти путем определенной постановки естественно-научного опыта, отчасти работою мысли наиболее простые явления, устанавливает между ними причинные соотношения вообще. При этом в том и другом случае он изолирует интересующее его причинное соотношение из всей совокупности естественных явлений и получает его в чистом виде, что и сообщает ему характер непререкаемой и безусловной необходимости или необходимости вообще. Таким образом, критерием, который определяет характер причинных соотношений, устанавливаемых естественными науками, является присвоенный им предикат безусловной необходимости. По своему содержанию безусловная необходимость вполне тождественна с беспрост-ранственностью и безвременностью. Безусловно необходимо именно то, что не связано с каким-нибудь пространством и временем, не существует в каком-нибудь известном месте и в какой-нибудь определенный момент, а осуществляется везде и всегда. Поэтому можно сказать, что причинные соотношения, составляющие основу естественных наук, так же внепространственны и вневременны, как и всепространственны и всевременны. Это значит, что они мыслятся в изолированном виде, безотносительно к какому-нибудь определенному месту и времени, но вместе с тем применимы ко всякому месту и времени, где есть подходящие условия. Благодаря этому все наиболее важные положения естествознания принимают абстрактную окраску. Естественные науки как науки о закономерном в природе – это абстрактные науки, оперирующие математическими выкладками и

83

формулами. Основу их составляют известные отвлеченные положения, применение и комбинирование которых и дает возможность объяснить конкретные явления.

Эта внепространственность и вневременность всякой научной истины высшего типа, эта свобода вечной правды от условий места и времени и составляет часть учения Канта об априорности пространства и времени. Когда наконец правильное понимание этого учения займет место поверхностного знакомства с Кантом по популярным изложениям его идей, то даже «наивнейшие реалисты» среди естествоиспытателей поймут, что они, сами того не зная, кантианцы. Тогда станет очевидно, что естественно-научное рассмотрение внешнего мира как известного пространства, заполненного материей, нисколько не противоречит учению об априорности пространства. Ведь априорность пространства, т.е. общеобязательность форм пространственного и временного умосозерцания (интуиции), ничего не имеет общего с ошибочно отождествляемым с ним учением о психологическом приоритете пространственных и временных представлений пред всеми другими.

II. Категория необходимости при исследовании социальных явлений

Главный вопрос, интересующий нас здесь, заключается в исследовании тех методологических приемов и принципов, которые привели бы к установлению социальных законов. Последние должны отличаться тою же аподиктичностью, т.е. тем же характером безусловно необходимо связанных беспространственных и безвременных причинных соотношений, как и положения, вырабатываемые естествознанием. На это вполне основательно возражают, что, прежде чем исследовать методологические принципы какой-нибудь науки, нужно, чтобы эта наука уже существовала. Но совершенно неверно утверждение, что такой науки нет.

Она уже давно родилась, развивается и продолжает существовать. Это, несомненно, наука об обществе, или социология. Можно быть различного мнения о задачах и целях социологии, о достигнутых ею результатах и плодотворности ее усилий, но нельзя отрицать, что существует известное стремление сделать из социологии науку об обществе вообще или о социальных законах безотносительно к времени и месту. Для нас в данный момент важны только эта задача и это стремление, вдохновляющие социологическую мысль.

Всякий, кто интересуется социологией как наукой об обществе вообще, наталкивается на две крупные социологические системы. Это, с одной стороны, органическая теория и, с другой, – экономический материализм или теория социального развития Маркса. В своем исследовании на немецком языке я подверг критике органическую теорию [Под «органической теорией» здесь понимается не только «органическая школа в социологии», представители которой (О. Конт, Г. Спенсер, А. Э. Ф. Шеффле, Р. Вормс и др.) рассматривали общество как аналог природного организма, но и так называемый «органицизм» — методологическая ориентация концепций общества на аналогии с организмом. В философии «органицистами» были Платон, Т. Гоббс, Шеллинг, Гегель и др.] и, показав ее методологическую несостоятельность, выделил немногие элементы ее, заслуживающие внимания с научной точки зрения[5]. Совсем другое отношение вызывают к себе идеи экономического материализма; однако и эти идеи могут войти в науку в качестве неотъемлемой составной части далеко не в том виде, как они проповедуются большинством их адептов.

Положения, установленные Марксом, должны быть прежде всего возможно более ясно оформлены в методологическом отношении или, если выразиться точ-

84

нее, – должна быть произведена их методологическая проверка. Это особенно важно потому, что марксизм в целом представляет из себя в методологическом отношении очень спутанное и неясное учение. В своем современном виде он скорее похож на материалистически-метафизическую систему, чем на строго научную теорию. Но если рассматривать идеи экономического материализма не как социально-философскую систему, а с методологической точки зрения, как известный принцип исследования, то они, получая совсем другой смысл, приобретают громадное научное значение. Тогда утверждение Маркса, что социальные процессы сводятся к развитию экономических отношений и производственных сил страны, надо признать известным методологическим приемом. Задача этого приема – выделить определенную сферу явлений, чтобы в этом изолированном виде устанавливать в ней различные закономерные отношения.

Такой взгляд, как известно, расходится с воззрениями, господствующими среди большинства защитников экономического материализма и, несомненно, вызовет с их стороны опровержения. Я, однако, не считаю нужным доказывать, что единственное и самое верное понимание – экономического материализма. Ведь последний как социальная система, заключающая в себе массу разнородных элементов и мотивов мышления, допускает много различных толкований. Поэтому я не буду рассматривать вопроса, почему Маркс и Энгельс, установив определенную закономерность в развитии производственных сил и влияние этого развития на весь общественный строй, заявили, что все социальные процессы во всей своей совокупности сводятся к ней. Для нас не важно, были ли сам Маркс и Энгельс поражены новизной и относительной верностью своей идеи и на первых порах придавали ей большее значение, чем следует. Это признает в одном письме сам Энгельс [В письме к И. Блоху от 21—22 сентября 1890 г. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 37. С. 396.]. Или, может быть, эта идея могла приобрести практическое значение, как агитационная сила, только в таком утрированном виде, как это показала история распространения этой идеи в Германии и особенно у нас в России.

Не подлежит никакому сомнению, что Маркс и Энгельс, а за ними и все их последователи, придавая экономическому материализму всеобъемлющее значение, поступили в этом случае так, как поступают те практические политики, которые, не будучи в состоянии просто отменить дворянское звание, производят в дворян всех обывателей. Чтобы уяснить теоретическое значение этого приема, мы можем взять также примеры из области естественно-научных теорий. Для химика, который наблюдает в своих ретортах химические реакции, решительно все равно, скажет ли он себе, что ему нет никакого дела до тяготения, которому подвержены все тела и в том числе наблюдаемые им химические элементы, или же – что тяготения просто нет. Результаты, к которым в том и другом случае придет химик, получаются совершенно одни и те же. Ошибки возможны, так как, игнорируя тяготение, химик может принять то или другое явление тяготения за химический процесс, но они сравнительно будут незначительны. Так же точно для правильности тех результатов, к которым, наоборот, придет физик, решительно все равно, будет ли он, исследуя, например, гидравлические законы или законы тяготения вообще, просто игнорировать химические явления, которые так или иначе будут происходить в наблюдаемых им телах, или же утверждать, что их совсем нет.

Сторонники экономического материализма избирают второй путь, т.е. они утверждают, что кроме экономических или материальных процессов нет других социальных процессов. Ясно, что если рассматривать это утверждение как требование изучать закономерность или причинно связанные соотношения в сфере хозяйственно-производственных явлений, изолируя их из сложной массы социальных процессов, то правильность полученных результатов совсем не будет за-

85

висеть от того, имеют ли или не имеют какое-нибудь значение психические, правовые и нравственные явления для социальных процессов вообще.

Научное значение экономического материализма в том и заключается, что на основании его из всей совокупности социальных явлений изолируются известные отношения, в сфере которых необходимо устанавливать причинную связь, совсем не заботясь обо всей остальной массе социальных процессов. Так как это – правильный методологический принцип, то нам в данный момент совсем не важно то, что эта полезная и верная цель достигается неверными средствами, т.е. недоказанным утверждением, что все социальные явления сводятся к экономическим процессам.

Самый спор о том, можно ли свести все социальные явления к экономическим процессам или нет, очень напоминает заполнявший всю популярно-философскую литературу XVIII столетия спор о том, может ли материя мыслить или нет. Спорщики напрасно кипятятся, и спор ведется совершенно без нужды. Как на вопрос, поставленный в XVIII столетии, так и на вопрос, выдвинутый в конце XIX столетия, нельзя ответить ни «да», ни «нет», потому что сами вопросы поставлены неверно. И как вопрос XVIII столетия не был разрешен спорщиками, а просто-напросто устранен дальнейшим развитием науки, так же точно вопрос о том, можно ли свести все социальные явления к экономическим, должен быть оставлен за отсутствием в нем положительного содержания.

С одной стороны, положение, лежащее в основании этого спора, является банальной истиной. В том, что экономический строй общества составляет субстрат всех общественных явлений и что без него никакие общественные явления немыслимы, не может быть никакого сомнения. Поэтому каждой экономической структуре соответствует, в грубых чертах, известный социальный строй. В этом отношении можно было бы провести дальнейшую аналогию с вышеуказанным вопросом, интересовавшим XVIII век. Ведь для научного исследования не существует других психических явлений или процессов мышления кроме тех, носителем которых являются человек или животные и субстратом которых, следовательно, служат физическая организация и физиологические функции организмов, слагающихся из определенных материальных элементов.

Но, с другой стороны, та же мысль, понятая в известном исключительно догматическом смысле, оказывается совершенно бессодержательной нелепостью. Утверждать, что ни одно социальное явление не мыслимо без соответственного экономического, которое поэтому должно быть признано его причиной, это значило бы делать логическую ошибку. С таким же успехом можно было бы доказывать, что ни одно социальное явление не мыслимо без того, чтобы земля не вращалась вокруг солнца, а потому вращение земли вокруг солнца необходимо при знать причиной его. Последняя мысль безусловно правильна с ее фактической стороны, так как, действительно, ни одно социальное явление не мыслимо без вращательного движения земли, без которого последняя погибла бы, а вместе с ней погиб бы весь человеческий род со своими социальными организациями. Беда только в том, что эта мысль лишена всякого содержания и смысла. Она только показывает, к каким софистическим заключениям приводит неправильное применение понятия причины.

Нам ответят, что сама эта параллель неправильна, так как вращение земли вокруг солнца – постоянный фактор, между тем как экономические силы и средства страны быстро меняются. Но постоянство одного фактора и изменчивость другого – относительны. Ведь и сама земля вместе с ее вращательным движением вокруг солнца, если основываться на теории эволюционизма, горячими сторонниками которой являются сами марксисты, постепенно развилась из хаотиче-

86

ских движений газообразных масс. Вращение земли вокруг солнца, следовательно, только потому постоянный фактор, что периоды, в которые совершаются какие-нибудь изменения в нем, чересчур велики. С другой стороны, экономические отношения окажутся тоже неизменяющимися, если рассматривать более короткие периоды социальной жизни. Из этого относительного постоянства экономических отношений и неизменяемости экономического строя еще нельзя, однако, заключить, чтобы в эти периоды останавливались и всякая социальная жизнь, и всякое социальное движение.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Эта статья была первоначально напечатана в журнале «Жизнь» (СПб., 1900. Майиюнь).

[2] Spinoza В. Ethica. Pars I, papos XXXVI, Append.

[3] Отмечая эти особенности истории как науки, я не хочу сказать, что исторический материал сам по себе не допускает никаких обобщений. Напротив, цель моя заключается в анализе тех приемов и методов, которые приводят по отношению к социальным явлениям к тем же результатам, которых достигают естественные науки по отношению к явлениям природы. Поэтому существование книг, носящих заглавие «историй» и переполненных обобщениями, к каковым принадлежат все истории культур, не противоречит установленному мною характеру истории в точном смысле слова. Эти исследования применяют совсем другие методы исследования к историческим явлениям, но сохраняют имя истории благодаря исследуемому материалу.

[4] См.: Mach E. Popular-wissenschaftliche Vorlesungen. S. 276. См.: Ibid. S. 221.

[5] См.: Kistiakowski Th. Gesellschaft und Einzelwesen. Erne methodologische Studie. Berlin, 1899. 84










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.