Предыдущий | Оглавление | Следующий

 

Политика как процесс. 1

Политика как система ценностей. 1

Политика как деятельность. 2

Область субъектной самореализации человека. 2

Проблема временных горизонтов мироощущения, мышления и мотивации в цикличных общественно-политических процессах. 7

 

Политика как процесс

Вторым важнейшим измерением политики явля­ется динамика функционирования системы политиче­ских институтов. Политический процесс — это гене­зис политических институтов, субъектов политики, политических ценностей, правил и непосредственно политических связей и отношений. В мире происхо­дят войны и революции, реформы и стагнации. Поли­тические процессы бывают мирными и насильствен­ными, постепенными и скачкообразными.

Важно, что, изучая политику только как набор за­конов, правил, как ту или иную конфигурацию инсти­тутов, необходимо помнить: эта система подвержена изменениям. Современная политика быстро и драма­тично изменяется, порождая много сложностей как для самой системы, не успевающей приспособиться, так и для конкретных участников процесса, теряющих почву под ногами, нуждающихся в специальных ме­ханизмах ориентации в неустойчивом политическом мире.

В последние десятилетия психологическая наука стала все чаще обращаться к анализу политического процесса, который не всегда превращается в форму устойчивых политических институтов. Среди проблем, которые интересуют и теоретиков политики, и тех, кто принимает решения, назовем, например, проблему формирования политических взглядов граждан и про­фессиональных политиков, культурный и националь­ный контекст политического процесса, становление новых политических движений, вхождение человека в политику и ряд других.

Сегодня становится все труднее самостоятельно разобраться в смысле происходящих процессов, оп­ределить, какие события могут стать значимыми для каждого из нас, а какие окажут влияние лишь на вер­хушку политической пирамиды. Ряд исследований выявил, что некоторые важные политические события (например, перестроечные процессы и распад СССР, перераспределение собственности и сфер политиче­ского влияния в России, военные акции на террито­рии СНГ и в мировом сообществе, капитальные изме­нения в современной геополитике и др.) оказали на политический процесс и на сознание целого поколе­ния граждан определяющее воздействие.

Политика как совокупность детерминант, моделирующих политические связи и отношения, которые могут быть представлены через систему правил игры

Третий важный аспект понимания политики, за­мечают Л.Я. Гозман и Е.Б. Шестопал, проявляется через систему правил политической игры [36]. Как и любая другая социальная система, политика подчиняется ре­гулирующим ее законам. Эти законы бывают как писа­ными (нормы права), так и неписаными (традиции, обы­чаи, правила поведения). В эпохи быстрых перемен подвергаются изменению официальные нормы и предпи­сания. Пишутся новые конституции, принимаются сво­ды законов, призванные регулировать официальные отношения между властвующими и подчиненными.

Из опыта нашей повседневной жизни мы хорошо представляем себе, как непросто добиться исполнения даже давно существующих законов, осуществить гаран­тированные ими права, пробиться сквозь частокол все­возможных бюрократических инструкций. Представители исполнительной власти сетуют на то, что законы не исполняются. Частая смена правил игры приводит к появлению правового нигилизма, к неуважению к законам, которые меняются так часто, что нет смысла принимать их в расчет.

В такие периоды общество начинает управляться не столько писаными, сколько неписаными правила­ми, устанавливаемыми не официальной политикой, а группами, имеющими реальную силу (в том числе и грубую силу, и силу денег). Именно они и «заказыва­ют музыку». Нередко эти теневые структуры стано­вятся реально более эффективными в осуществлении политических функций, чем те, кто формально счита­ется властью. На рубеже 2—3-го тысячелетий в Рос­сии с особой силой заявили о себе формирующиеся олигархия, бизнес, предпринимательство и многие маргинальные феномены, такие, как криминал, деваль­вация социальных ценностей, политическая отчужден­ность масс от реальной власти и др. В их числе Б. Аб­рамович, Б. Березовский, А. Чубайс и др.

Между тем в эпохи перемен неформальные полити­ческие ценности и правила игры диктуют не только те,у кого есть сила или деньги. Нередко именно люди, оли­цетворяющие неподкупность, справедливость и правду,моральную силу, задают тон в политической игре. Такбыло в первые годы перестройки, когда на волне борь­бы с несправедливыми привилегиями на политическую авансцену вышли Б. Громов, Б. Ельцин, А. Лебедь, А. Са­харов, А. Тулеев и др. Такие фигуры, олицетворяющие представление людей о справедливости, особенно замет­ны на фоне общего отношения граждан к официальной политике. При этом в обновляющейся России заметна тенденция неустойчивого отношения граждан к пред­ставителям официальной власти. Так, согласно данным, полученным летом 2000 года, подавляющее большинст­во респондентов (89,1%) недовольны тем, что не лучшим образом действует власть в России. Частично это объяс­няется тем, что власть воспринимается ими как коррум­пированная и малоэффективная сфера, закрытая для всего общества: более 61% опрошенных уверены, что те, кто сегодня стремятся к власти, делают это для укреп­ления своего статуса и материального благополучия,47% — для самоутверждения как властной элиты в об­ществе. Лишь 23,6% российских граждан сохраняют надежду на то, что политики идут во власть, чтобы при­нести пользу обществу.

Сложные зависимости между официальными и неофициальными политическими нормами складыва­ются не только по поводу отдельных функций полити­ческой системы (охраны правопорядка, выдвижения лидеров, управления). В любой сфере политической жизни эти два свода правил действуют постоянно. Вопрос только в том, в каком они находятся соотноше­нии. Если неофициальные правила преобладают, это приводит к деградации государства, утрате моральных ориентиров и в конечном счете — к упадку системы. При другом варианте дисбаланса официальные цен­ности вытесняют неписаные правила, не оставляя места выражению личных и групповых интересов, контролируя все проявления деятельности граждан. Такой тип политического устройства известен как то­талитарный. Он ведет к обеднению всех структур гражданского общества и враждебен проявлению ин­дивидуальности каждого отдельного человека.

Политика как система ценностей

Четвертая сторона политики, которую выделяют Л.Я. Гозман и Е.Б. Шестопал, проявляется как систе­ма ценностей, мнений, установок граждан. Такое понимание политики выделяет в ней уровень осозна­ния доктринального, идеологического характера. У ка­ждого человека есть свое понимание политики, свои оценки того, как работают ее субъекты и что происхо­дит в политических институтах. Эти мнения носят, как правило, достаточно противоречивый характер, скла­дываясь в пеструю мозаику «обыденного сознания». Такие политические ориентиры складываются под влиянием многих воздействий: от чтения свежей газе­ты до разговора с соседом.

Некоторые из этих установок мимолетны, иные, сохраняясь в психологической структуре личности всю жизнь, принимают форму убеждений. Но без этих психологических образований в головах людей никакое государство, партия или лидер не могут воздействовать на поведение граждан. Даже для того чтобы выпол­нить простейшую политическую роль — в качестве избирателя, необходимо определить приоритеты в предлагаемых политических ценностях.

Как показывают исследования, в самых разных политических системах большинство граждан не имеют согласованной системы политических взглядов. Их политические установки запутаны, противоречивы, не всегда рациональны и не обязательно соответствуют их объективному политическому интересу.

Однако осознание своих интересов и консолида­ция ценностей лидерами, политическими партиями и движениями приводит к созданию политических доктрин, идеологических конструкций. Политическая доктрина систематизированный, относительно не­противоречивый набор политических ценностей. Глав­ная цель политической доктрины — помочь каждому, кто разделяет эти ориентации, более полно отождест­вить себя со своей политической группой.

Политика как деятельность

Пятое измерение политики — это понимание ее как вида человеческой деятельности. Данная трактовка политики связана с представлением о том, что полити­ку делают люди, а следовательно, их поступки и есть главный объект изучения политической науки. При таком подходе необходимость в привлечении психоло­гических инструментов наиболее существенна.

Еще в начале XX века немецкий психолог Э. Шпрангер выделял среди других человеческих типов тип человека политического. Действительно, политики-профессиона­лы обладают рядом психологических характеристик, пре­допределяющих притягательность для них этой сферы жизни. Стройная система деятельности субъектов по­литики выстраивается на основе реализации деятель-ностного подхода, который предложили С.Л. Рубинштейн, А.Н. Леонтьев и другие отечественные психологи. При­мечательно, что в современном демократическом обще­стве не только профессионалы, но и все дееспособные граждане включены в политический процесс, являются его неотъемлемой частью. Отсюда — актуальность уси­ления интереса политических психологов к поведению и деятельности лидеров и рядовых граждан, роль кото­рых в политике неизмеримо возросла.

Область субъектной самореализации человека

Признание политики в качестве неотъемлемой части человеческой жизни — идея, уходящая своими корнями глубоко в историю. Еще античные мыслители задавались вопросами о природе политической жизни. Так, Аристотель доказывал, что заниматься политикой человека побуждает его собственная при­рода. «Государство, — подчеркивал великий мысли­тель, — принадлежит тому, что существует по природе, и человек по природе своей есть существо политиче­ское, а тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств, живет вне государства, — либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек» [10, с. 24]. По мнению античного мыслителя, государственная форма политики вырас­тает из объединения людей сначала в форме семьи, потом поселения. Затем объединения поселений прев­ращаются в полис — государство.

Заниматься политикой человека подталкивает его природный инстинкт. Поэтому логично, что Аристотель называет человека политическим животным Zoon politikon, ни в коей мере не придавая этому словосо­четанию обидного смысла. Ведь в самой нашей психо­логии заложены такие естественные потребности, как потребность властвовать и подчиняться. Последующая история политической мысли обогатила представле­ния о политике как системе разнообразных человече­ских потребностей, приобретенных и врожденных. Среди них благородство и жадность, любовь и не­нависть, стремление к доминированию и солидарность, потребность в свободе и желание быть частью группы.

Таким образом, политика в рамках политической психологии предстает как совокупность отношений между большими социальными группами (макрогруп­пами): этносами, нациями, сословиями, классами, конфессиональными общностями, партиями, госу­дарственными образованиями и т. д. Соответственно, политическими можно считать действия, в которых практически воплощаются формальные или нефор­мальные межгрупповые отношения. При этом сфера политической активности включает огромное разно­образие социальных событий — от индивидуального лидерства до государственного регулирования жиз­недеятельности общества, публичных акций, граждан­ских и международных взаимоотношений, конфлик­тов, войн и т. п. Все они образуют ту реальность, которая интересует политическую психологию.

Признание важности изучения психологии как движущей силы политического поведения в наши дни получило уже не только общефилософскую, но и конкретно-научную форму. Именно политическая пси­хология во второй половине XX века приступила к исследованию тех факторов, которые мотивируют вклю­чение человека в политику и участие в различных ее формах. Психологическая наука, используемая для понимания политических феноменов, диктует и свой подход к исследованию, свой угол зрения на человече­ское измерение политики.

О феноменах, которые теперь относят к сфере политической психологии, издревле размышляли поли­тики, полководцы, философы и религиозные пророки. Но только в середине XIX века обозначились направ­ления систематических исследований. Это те же науч­ные школы, что считаются основополагающими и в социальной психологии: франко-итальянская «психо­логия масс» (Г. Лебон, Ш. Сигеле, В. Парето, Г. Тард) и немецкая «психология народов» (Г. Штейнталь, М. Лазарус, В. Вундт). Французские и итальянские ученые изучали феномены массового стихийного поведения, механизмы заражения и подражания, неосознаваемые мотивы социальных действий. Немецкие ученые скон­центрировали внимание на культурно-психологических особенностях различных этносов, отражающиеся в языках, мифологиях и т. д.

Близкие к политической психологии научные на­правления сложились и в России во второй половине XIX — первых десятилетий XX века: теория культур­но-исторических типов (Н. Данилевский), одушевленная историография (А. Лаппо-Данилевский), субъективная социология (М. Михайловский), коллективная рефлек­сология (В. Бехтерев), гелиопсихология (А. Чижевский). Работы названных ученых в значительной мере пред­восхитили тенденцию психологизапии социальной нау­ки, осознание ею своего человеческого измерения. А. Чи­жевский стал первым в мире ученым, исследовавшим влияние космических процессов, особенно солнечной активности, на энергетические состояния живой клет­ки и проявление этой зависимости в динамике полити­ческих событий

Прежде всего, внимание политических психоло­гов в XIX веке привлекли массовые стихийные фор­мы политического поведения, такие, как стихийные бунты, демонстрации, паника, поведение толпы. На­чиная с работ французского исследователя Гюстава Лебона, политическая психология занимается поис­ком движущих сил стихийных типов политического действия и находит их преимущественно в иррацио­нальных, т. е. бессознательных, структурах психики человека [72]. Среди отечественных психологов этой проблемой особо интересовался В. Бехтерев, предло­живший объяснение воздействия толпы на личность через механизмы заражения, внушения и образова­ния не только индивидуальных, но и коллективных рефлексов [21].

На рубеже XIXXX веков были изданы книги психиатра П. Ковалевского, профессионально соста­вившего на основании доступных сведений портреты выдающихся политических деятелей прошлого, и К. Го­ловина, изучавшего с психологической точки зрения современные ему политические события.

20-е и начало 30-х годов XX столетия ознаменова­ны, кроме уже упоминавшихся исследований В. Бех­терева и А. Чижевского, чрезвычайно оригинальными для своего времени работами по изучению восприятия газетных материалов (П. Блонский), слухов (Я. Шариф), культурных различий в восприятии и мышлении (А. Лурия).

Во второй половине 30-х годов работы такого рода были надолго заблокированы. Социальная наука вооб­ще была по большей части вытеснена сталинским «ист­матом», а все, что от нее сохранилось (философия, история, политэкономия), подчинилось жесткой идео­логической цензуре, не оставившей места для «психо­логических упражнений». В таких условиях в СССР до начала 70-х годов исследования, имевшие хотя бы са­мое отдаленное касательство к политической психоло­гии, осуществлялись только в рамках педагогики (тео­рия коллектива и т. д.), тогда как за рубежом это был период бурного развития политико-психологической науки. Возобновившиеся затем работы по социальной психологии носили почти исключительно вторичный характер: философизированная критика «буржуазной науки» в сочетании с эпигонским заимствованием экс­периментальных и прикладных методов. Непосредст­венно же политико-психологическая проблематика (хотя сам этот термин оставался под запретом) изучалась в закрытых учреждениях, отличались методологической или методической оригинальностью. За годы советской власти пионерские традиции отечественной социаль­ной и политической психологии были утеряны.

Современная политическая жизнь дает немало примеров того, как иррациональные психологические механизмы воздействуют на ход политического про­цесса. Одним из наиболее ярких примеров является необъяснимое, на первый взгляд, поведение депута­тов парламента на своих заседаниях. Многие их ре­шения были продиктованы не столько рациональным расчетом, личными или групповыми интересами, сколь­ко взаимным эмоциональным заражением в ходе дис­куссии.

Для политической психологии ядро проблемы со­ставляет, конечно, ее субъективная компонента. Если некоторое множество людей может быть выделено по более или менее долгосрочному основанию (например, этническая, расовая, возрастная характеристика, гра­жданство, территориальная близость, место в системе экономических отношений и проч.), но принадлежность к этому множеству для них самих и для окружающих незначима, то речь может идти лишь о социальном конгломерате или так называемой условной группе. Это множество людей становится единым субъектом дея­тельности и социальных (тем более политических) отношений постольку, поскольку формируется их вза­имная идентификация как носителей общих интере­сов и целей, не совпадающих с интересами других групп, и оно может терять свои субъектные качества по мере растворения в системе более релевантных внешних и внутренних связей.

Очертив по мере возможности предметную об­ласть в рамках политики, политическая психология в качестве приоритета анализирует закономерности, механизмы, условия, а также факторы политических феноменов и прежде всего политической активности ее субъектов, мотивацию этой политической актив­ности и пр.

Понятие мотивации необходимо использовать для уточнения предмета данной науки, поскольку это пси­хологический эквивалент общенаучной категории при­чинности и в нем концентрируются все прочие концеп­ты, которыми оперирует политическая психология. Чтобы понять мотивы поведения, нужно выяснить, как данный субъект (индивид или группа) видит мир и себя в мире, как внутренне структурирует ситуацию, како­вы его потребности, цели и ценностные ориентации, особенности восприятия, мышления, эмоциональных переживаний (включая эмоциональное состояние в данный момент) и многое другое. Исходя из этого объ­ясняются политические события, строится прогноз, разрабатываются приемы управления сознанием и поведением.

Популярный термин «политическое сознание», ис­пользуемый иногда при определении предмета, не впол­не корректен из-за многозначности понятия «сознание». Последнее употребляется по меньшей мере в трех су­щественно различных значениях: философском (со­знание — бытие), социологическом (сознательность — стихийность) и психологическом (сознательное — бес­сознательное; осознаваемое — неосознаваемое), и это часто становится источником противоречий. Преиму­щественный интерес представляют нерефлексируемые или слабо рефлексируемые пласты интегральной субъ­ективной реальности, а также намеренно скрываемые мотивы. Именно их выявление обеспечивает нетриви­альность, а тем самым и продуктивность психологиче­ского исследования.

Так, например, в 1999 году Дума принимает ре­золюцию по косовскому конфликту, в которой настаива­ет на односторонних действиях России, хотя парламента­рии прекрасно понимают, что ни Президент, ни МИД, ни другие государственные ведомства не смогут их выполнить. Дело не только в том, что депутаты пре­следуют некие свои интересы, а в том, что сам ход обсуждения подталкивает их к более рискованным решениям, чем те, что были бы приняты в тиши их кабинетов. В психологии такой феномен получил название группового мышления, когда само нали­чие группы сдвигает принимаемое решение в сто­рону большего риска.

Парламенты, не только в современной России, но и в других странах, нередко демонстрируют своеобра­зие политического поведения народных избранников, доходящие порой до выяснения отношений в политике с помощью кулаков, взаимных оскорблений и других действий, диктуемых не столько холодным расчетом, сколько эмоциями. Не случайно еще Лебон выделил парламентские собрания как отдельный вид толпы, подчиняющийся тем законам массового поведения, которые свойственны большим социальным группам в отличие от малых групп и индивидов [72].

Не следует думать, что сообщество других людей всегда действует лишь в сторону некоторого «озве­рения», как это кажется на первый взгляд. Присут­ствие других людей, их взаимное внушение, зараже­ние, идентификация могут приводить в политике к самым разнообразным эффектам. Энтузиазм и спло­ченность участников массовых выступлений приве­ли к успеху многие национально-освободительные движения. Демократические преобразования стали возможны в годы перестройки в немалой степени благодаря массовым выступлениям самых разных людей, объединившихся и отождествивших себя с идеей демократии. Здесь для нас важно подчеркнуть, что мотивы, приводящие людей к участию в массо­вых формах политического поведения, диктуются не только их рациональными интересами, расчетом, но и эмоционально окрашены, не полностью осознаны и в наибольшей степени оказывают воздействие на личность в присутствии других людей во время сти­хийных политических действий.

Отмеченные данные не означают, что политиче­скую психологию интересуют лишь бессознательные проявления человеческой психологии. Многие разде­лы этой дисциплины специально посвящены изучению политики как организованной деятельности, где рацио­нальные интересы, осознанные цели претворяются в те или иные политические действия.

В числе первых современных концепций, рассмат­ривающих человека как компонент политической системы, была концепция политической поддержки, предложенная американскими политологами Д. Ис­тоном и Дж. Деннингом [141]. Их интерес к челове­ческому компоненту политики был вызван новыми про­цессами, в частности, необходимостью политической мобилизации населения, ранее не участвовавшего в политике. Процессы, происходящие в настоящее время в России, при всем их своеобразии также вписываются в мировой контекст и требуют от граждан включения в изменившийся политический процесс в ролях, которые они ранее не исполняли. Отсюда задача рационального включения граждан в избирательную систему, научение их демократическим нормам.

Одна из наиболее перспективных концепций в современной политической психологии исследует процесс принятия политических решений как во внут­ренней, так и во внешней политике. На основе экспе­риментов, эмпирических исследований и теоретиче­ских разработок политические психологи предлагают конкретные технологии эффективного политического управления, достижения поставленных политическим руководством целей. Правда, следует заметить, что, какими бы совершенными ни были научные разработ­ки, чисто рациональные расчеты не дают стопроцент­ного успеха. Как выразился бывший председатель Правительства России B.C. Черномырдин: «хотели как лучше, а вышло как всегда». Это высказывание звучит как формула соотношения рациональных и иррацио­нальных факторов, воздействующих на политический процесс.

Для политической психологии в равной степени важ­ны оба ряда феноменов: осознанное политическое уча­стие граждан, рациональная постановка ими политиче­ских целей и проявления иррациональных импульсов, неосознанная политическая активность. Чтобы более предметно представить себе, чем занимается полити­ческая психология, важно выделить и другие качествен­ные стороны политических явлений, которые привлекают особенно пристальное внимание исследователей. Все они образуют интегральный психологический феномен.

Здесь обращает на себя, прежде всего, непосред­ственно психологический феномен в политическом процессе. Откройте свежую газету или включите про­грамму телевизионных новостей. О чем в первую оче­редь сообщают нам информационные агентства? Бое­вые действия в Чечне и на Балканах, чрезвычайные ситуации, демонстрации протеста, выборы, сообщения о принятых правительством решениях, скандалы, за­трагивающие ту или иную партию или конкретного политика. Попробуйте самостоятельно проанализи­ровать, что в этих текущих политических событиях определено объективными политическими или эконо­мическими законами, а что — результат усилий кон­кретных людей или партий. Провести границу между этими двумя рядами факторов очень нелегко. Однако сегодня уже ни у кого из серьезных политических психологов, политологов и политиков не вызывает сомнения тот факт, что психологический компонент происходящих событий необходимо специально выде­лять, изучать и учитывать при принятии решений.

Однако есть некоторые политические феномены, в которых присутствие психологических факторов высту­пает особенно рельефно. Одним из таких феноменов является национализм. Признание безусловного пре­восходства своего народа над другими невозможно обосновать никакими рациональными мотивами. Когда распался Советский Союз, одним задругам потянулись конфликты, как череда звеньев единой цепи. Среди них противостояния Грузии и Абхазии, таджикские крово­пролитные события, вооруженные конфликты между Арменией и Азербайджаном по поводу Нагорного Ка­рабаха, длительная война в Чечне. При этом каждая из конфликтующих сторон дает свое обоснование, почему именно она должна обладать преимущественным пра­вом, позицией, территорией или ресурсом. В ход идут и исторические аргументы, и апелляция к справедли­вости, и призывы к международному общественному мнению. Однако все рациональные аргументы сторон не могут скрыть главного: психологической почвой возникновения конфликта были националистические чувства, подогретые определенными политическими си­лами, которые использовали их для разжигания поли­тических, экономических, военных конфликтов. Даже если объективно никто из его участников уже не будет заинтересован в продолжении военных действий, «вы­ключить» националистические установки автоматиче­ски невозможно. Они имеют место как в России, так в Республике Беларусь, на Украине и в других регио­нах СНГ.

Психология национализма изучается достаточно давно. Политические психологи, начиная с известной работы Т. Адорно, установили, что националистические установки входят в качестве составляющей в более общий психологический феномен, которым является авторитаризм [6].

Интерес к проблеме авторитаризма в политиче­ской психологии пережил периоды подъемов и спа­дов. Так, первые послевоенные годы он диктовался стремлением понять психологические истоки фаши­стского национал-социализма. Затем был период ста­бильного политического развития, по крайней мере в странах Запада, который породил иллюзию, что авто­ритаризм для них ушел в прошлое.

Однако ни национализм, ни авторитаризм не отно­сятся к числу феноменов, с которыми человечество простилось навсегда, в силу того, что в их основе ле­жат некоторые фундаментальные психологические механизмы, которые вновь и вновь приводят к возник­новению этих феноменов, как только политическая ситуация становится для этого благоприятной. Именно поэтому уже не на одном из годичных собраний Меж­дународного общества политических психологов (ISPP) в последние годы вновь и вновь выбирало для обсуж­дения тему авторитаризма и национализма. Одним из главных выводов этого обсуждения было заключение о том, что политики, стремящиеся найти выход из замк­нутого круга этнических конфликтов, военных столк­новений и нетерпимости в отношении другого народа, не могут оперировать только объективными политиче­скими инструментами и не учитывать то, как один народ в данный момент воспринимает другой и как это сию­минутное восприятие накладывается на традицию по­литической культуры.

Другой проблемой, над которой работают современ­ные политические психологи, является насилие и аг­рессия в политике. Появились целые отрасли знаний, получившие название биополитика и вайленсология. Биополитика — раздел политической психологии, ис­следующий проявления альтруизма, насилия, агрессии, защитных реакций, доминирования и других фундамен­тальных свойств природы человека в политике. Вайлен­сология (от английского слова violence — насилие) — раздел биополитики, который изучает природу челове­ческой агрессивности вообще и ее политические про­явления в частности.

Среди ученых нет единодушия в понимании при­роды насилия и агрессии в человеческом обществе. Одни авторы убеждены в том, что агрессия — это ес­тественная реакция индивида на фрустрацию и при-родно необходима человеку. Следовательно, избежать ее нельзя, хотя можно найти безопасные для самого человека и его окружающих каналы отвода агрессии (например, спорт). Другие авторы делают акцент на роли воспитания в проявлении насилия и агрессии. Так, уже в 70-е годы появились исследования, пока­завшие связь между увеличением количества сцен насилия в кино и на телевидении и ростом детско-юношеской преступности. Психологи и педагоги за­били тревогу, доказывая, что увиденные на экране сцены агрессии действуют провоцирующе на форми­рующуюся личность, которая еще не обладает устой­чивой системой жизненных ориентиров.

Насилие в политических процессах встречается в самых разных формах. Есть государственное насилие в отношении тех граждан, которые не выполняют правовых норм. Такое насилие узаконено, как и наси­лие в ответ на агрессию одного государства в адрес другого. Международное право признает правомер­ность использования силы, в том числе и военной, для защиты территориальной целостности страны. Закон признает и право индивида на применение насилия в рамках достаточной самообороны.

Однако следует со всей определенностью сказать о последствиях для человека, который применял даже узаконенное насилие, не говоря уже о тех, кто стал жертвой насилия во время войн, вооруженных кон­фликтов и периодов криминального разгула. С чело­веком происходят серьезные психологические транс­формации, меняющие его отношение к самому себе и другим людям.

Американские солдаты, прошедшие войну во Вьет­наме, как и наши солдаты, воевавшие в Афганистане и Чечне, пережили испытание жестокостью, не получив­шей достаточной нравственной легитимизации со сто­роны общества. Сейчас, без специальных мер по их психологической реабилитации, эти люди сами не мо­гут адаптироваться к невоенной реальности: они нуж­даются в помощи профессиональных психологов. Об­щество, не осознающее этого, рискует получить взрыв насилия, становящегося нормой повседневной жизни.

Политический конфликт поведение индивида и ситуации давления на него группы, приспособле­ние к требованиям группы и ее нормы, которое не всегда осознается человеком. Если человек идет голо­совать на выборы не в силу собственной убежденно­сти в достоинствах того или иного кандидата, а пото­му, что так проголосовал его знакомый или родственник, то он поступает как политический конформист.

Исследования проблемы политического конфор­мизма показали, что есть определенные объективные и субъективные условия, при которых конформизм расцветает. Например, если выборы проходят под прессом СМИ, применения различных технологий и др., то трудно рассчитывать на то, что волеизъявление будет свободным от давления. Однако хорошо извест­но, что выборы в нашей стране в советские годы про­ходили не в условиях репрессий, но, тем не менее, в силу политического конформизма голосовали за прак­тически безальтернативного кандидата свыше 90% избирателей.

Проявления политического конформизма встреча­ются в политической жизни партий и организаций, движений и групп, давление которых на своих членов осознается ими в той или иной степени. Авторитарный стиль управления способствует развитию политического конформизма, между тем как демократический способствует тому, что личность вырабатывает независимое мнение по политическим вопросам и не боится вы­сказать свое несогласие с группой. Однако при всем различии стилей, климата, царящего в политической организации, необходимо иметь в виду, что конформизм встречается и в самых демократических и прогрес­сивных из них.

Остановимся еще на одном психологическом фе­номене: восприятие партнерами друг друга. Амери­канский политический психолог Роберт Джарвис по­казал в своих работах, что многие национальные лидеры не замечают угрозу своей стране на междуна­родной арене в силу того, что их внимание сфокуси­ровано на проблемах внутриполитической борьбы.

Другой причиной неверного восприятия своих международных партнеров и последующих ошибок политиков является искажение их образа стерео­типами, действие которых усиливается состоянием стресса. Руководители государства должны быстро отреагировать на ситуацию, в силу чего стресс уси­ливается. Одним из характерных примеров осложне­ния отношений стран НАТО и других ведущих дер­жав мира является приверженность их принципу «двойного стандарта». Это было правилом и в отно­шениях с СССР и в отношениях современной Росси­ей, где сопрягаются национальные интересы. Непо­средственно это проявилось в Кубинском кризисе, в чехословацких событиях 1968 года и в процессе ре­шения проблем СНВ и ПРО, в ходе военных дейст­вий в Афганистане, Югославии и Чечне, при оценках двусторонних и многосторонних отношений с участи­ем России, например, по вопросам Ирака, Китая, Северной Кореи, Югославии, Палестины и других экономико-политических эпицентров современного мирового сообщества. Причиной того, что полити­ческие лидеры стран и движений шли на прямую конфронтацию, были неверные представления о воз­можных действиях друг друга. Риск был усилен фе­номеном группового мышления. Советники каждого из вождей по отдельности давали более осторожные рекомендации. Собравшись в группу, они пришли к гораздо более рискованным выводам.

Результаты приведенного анализа указывают на важность понимания субъектами политики концепту­альных оснований политической психологии и ее мес­та в системе научного знания. Именно их понимание обеспечивает правильное осознание того, что сущность человеческих действий вообще и политических в осо­бенности никогда не обусловлена непосредственно внешними предметными обстоятельствами, но всегда детерминируется видением этих обстоятельств сквозь призму выработанных культурным опытом целеориентаций, ценностей, норм, актуализированных и эмоцио­нально окрашенных ожиданий, образов и установок. Иначе говоря, человек всегда пристрастен в своем отношении к миру, и без учета данного факта ни одно социальное событие (складывающееся из совокупно­сти целенаправленных человеческих действий) не может быть ни понято по существу, ни, тем более, предвосхищено или подвергнуто сознательному ре­гулированию.

Хотя это методологическое обобщение, названное принципом единства деятельности и сознания, в тео­рии уже никем не оспаривается, его очень часто игно­рируют. Исследования по когнитивной психологии показали, что «наивный» субъект, не отягощенный опытом психологической рефлексии, склонен считать собственные восприятия и действия естественными, единственно разумными при данных обстоятельствах и замечает наличие «психики» у другого человека только тогда, когда тот реагирует на ситуацию необычно с точки зрения наблюдателя. Особенно часто такое происходит при контакте представителей различных культур, исторических эпох. Здесь существенное влия­ние оказывают не только внутренние, но и внешние детерминанты экономического, политического и непо­средственно психологического характера.

Реальное соотношение экономических, политиче­ских и психологических факторов в развитии социаль­но-политических процессов иллюстрирует классическое исследование американского психолога Дж. Девиса. Анализируя предпосылки революционных ситуаций в различных странах и в различные эпохи, Дж. Девиссопоставил две альтернативные версии, принадле­жащие К. Марксу и его современнику, выдающемуся французскому историку А. де Токвилю. Согласно пер­вой из них, революция происходит вследствие невыно­симого обнищания народа. Автор второй версии ука­зал на тот факт, что революциям всегда предшествует улучшение качества жизни (экономический рост, рас­ширение политических свобод), которое влечет за собой опережающий рост потребностей.       

Изыскания американского психолога показали, что по-своему правы и А. де Токвиль, и К. Маркс. Революционному кризису, действительно, обычно предшествует длительный период, на протяжении которого экономические и политические возможно­сти последовательно возрастают, и эта положитель­ная динамика сопровождается ростом ожиданий. Но рано или поздно на фоне продолжающих по инер­ции расти ожиданий происходит относительный спад, вызванный объективными осложнениями: ис­черпанием ресурсов экстенсивного развития или неудачным ведением войны. Усиливающийся разрыв между ожиданиями и возможностями оценивается людьми, как катастрофа, ущемление их жизненных потребностей, элементарных прав и проч. Возника­ет состояние массовой фрустрации, неопределенной агрессивности, фиксирующейся затем на конкрет­ных объектах. Дальнейший ход событий зависит от прочности социальных институтов, ценностных ориен­тации, действий политических лидеров, умеющих либо своевременно применить меры, способствующие снижению агрессии, либо направить агрессию в нужное им русло.

Характерную причинно-следственную зависимость Дж. Девис представил в виде простого обобщающего графика, где 0 — условная точка начала отсчета, сплош­ная линия отражает динамику реального удовлетворе­ния потребностей, пунктирная линия — динамику ожи­даний, а точка х на шкале времени — момент, когда разрыв между ожиданиями и действительностью ощу­щается как невыносимый, характеризуется проявлени­ем революционной ситуации (см. рис. 4).

 

Рис. 4. Динамика удовлетворения потребностей и революционная ситуация

Исследование кризисных ситуаций демонстриру­ет, насколько значимость психологического контек­ста способна перекрывать значимость экономических и прочих «объективных» обстоятельств. Последние воспринимаются сквозь призму неудовлетворенных ожиданий. Фрустрация порождает аффективные со­стояния, которые усиливаются механизмом эмоцио­нального резонанса (заражения) и, в свою очередь, упрощают образ мира, примитивизируют мышление и деятельность (аналогичная зависимость наблюда­ется психологами и в лабораторных экспериментах). Несвоевременный подвоз продуктов в магазины оце­нивается как «голод», попытки властей восстановить порядок на улицах — как невыносимые репрессии. Уплощенный, аффективно окрашенный образ ситуа­ции ориентирует на поиск самых простых решений и энергичных лидеров, люди «обманываться рады» и охотно идут в сети более или менее добросовестных агитаторов.

При этом радикально уплощаются образы не толь­ко настоящего и будущего, но и прошлого. В обыден­ном сознании отчетливо проявляется феномен, назван­ный ретроспективной аберрацией: воспоминания, окрашенные в мрачные тона актуальных настроений, рисуют прошлое как бесконечную череду тягот и унижений, т. е. в некотором смысле «с точностью до наоборот». Потом уже с неизбежным разочарованием приходит ностальгия. Но летописцы и историки, осо­бенно ангажированные революцией, фиксируют пре­имущественно слухи, анекдоты и воспоминания в пике революционной активности, а отсюда — выводы об обнищании и репрессиях как причинах социального взрыва...

Изучение закономерностей, механизмов, спе­цифических особенностей, условий и факторов поли­тической активности субъектов политики способст­вует не только совершенствованию психологического анализа ситуаций, но и приданию политической си­туации конструктивных измерений. Экспликативная (объяснительная) задача политической психологии дополняется прогностической, проективной, инстру­ментальной и эдукативной (воспитательной) задача­ми. Это значит, что она помогает, во-первых, лучше понимать причины уже происшедших событий и извлекать из них необходимые уроки; во-вторых, прогнозировать грядущие события и оценивать их сравнительные вероятности; в-третьих, строить реа­листические социальные проекты; в-четвертых, раз­рабатывать инструментарий для активного влияния на мышление и поведение людей; в-пятых, воспиты­вать у граждан способность и готовность к созна­тельному сопротивлению политическим манипуля­циям.

В целом можно сделать вывод о том, что характер современной политики определяется многими детер­минантами. Среди них выделяются не только узкопо­литические, но и более широкие. Многие из них дей­ствуют через взаимосвязи политики, психологии и морали. Это обязательно надо учитывать в политиче­ской практике. Политическая психология во многом призвана раскрыть природу политики, в том числе и влияние на нее проанализированных и других детер­минант.

Таким образом, политическая психология как от­расль психологической науки и практики изучает и активно влияет на когнитивные и поведенческие ас­пекты психологии субъектов политики, все многооб­разие политических феноменов и процессов, проис­ходящих в обществе, их механизмы и факторы, а также всемерно содействует достижению политических це­лей с учетом принятых в обществе моральных и пра­вовых принципов и норм.

1.4. Время в политике, социально-политических и психологических процессах

Проблема временных горизонтов мироощущения, мышления и мотивации в цикличных общественно-политических процессах

Время — специфическое явление жизни. Когда мы обращаем свой взгляд в будущее, то, с одной сто­роны, отлично понимаем, что в непосредственном его измерении каждой человеческой жизни, каждому делу, начинанию отмерен свой срок, который заведомо не может выйти за определенные, достаточно ясные пределы (хотя и может оказаться меньше их). С дру­гой стороны, существует подсознательное ощущение неограниченных запасов времени, вечности и неостановимости его хода, подкрепляемое непосредствен­ным жизненным опытом: каждый знает, что конкрет­ный человек умирает, а жизнь продолжается, что и дает нам это своеобразное чувство беспредельности времени во Вселенной, еще более усиливаемое ее пространственной бесконечностью.

И все же, время — это единственный известный нам пока абсолютно невосполнимый ресурс: оно не может быть «растянуто», как человек растягивает иногда запасы других ресурсов, продовольствия, даже воздуха; его невозможно запасти впрок, создать его стратегические резервы (мы имеем в виду букваль­ный, а не переносный смысл этих понятий); им нельзя поделиться, взять сегодня у кого-то взаймы, а потом отдать долг; упущенное время уже никогда и никак не может быть возвращено, могут быть только как-то компенсированы, наверстаны упущенные вместе с ним возможности.

Время также еще и ресурс, ничем не замещаемый. За исключением воды и воздуха, все другие потреб­ные ему продукты человек может взаимозаменять в достаточно широких пределах, пусть и лишаясь при этом каких-либо удобств и удовольствий, но как мини­мум обеспечивая собственное выживание. Диапазон допустимых и доступных взаимозамещений в эконо­мике, инфраструктуре, социальной сферах еще шире. Время невозможно заменить ничем другим в принци­пе. Невосполнимость и незаменяемость времена де­лают его фактором особого значения в любых процес­сах общественной жизни, политики, психологии.

Речь идет о самых практических и повседневных вопросах. Именно время — краеугольный вопрос ост­рейшей в современном мире проблемы реформиро­вания, модернизации и развития.

Аналогичные по существу и по структуре оценки должны были бы вызывать любые текущие, долгосроч­ные и особенно крупномасштабные планы, замыслы, начинания, какой бы области деятельности они ни касались. Каков тот временной горизонт, в пределах которого возможно будет осуществить задуманное? Когда и каких именно результатов можно ожидать от данного начинания? В каких пределах существующи­ми методами измерения и оценки могут быть рацио­нально просчитаны возможные результаты, где кон­чаются возможности имеющегося инструментария анализа и насколько первое и второе совпадают или расходятся с предполагаемыми временными горизон­тами плана, программы, начинаемого дела? Отрица­тельный или не удовлетворяющий кого-либо ответ на подобные вопросы отнюдь не требует отказа от соот­ветствующих планов и программ, но сама их поста­новка позволяет полнее, реалистичнее оценить меру ожидаемых неопределенности и риска, лучше подго­товиться ко всякого рода неожиданностям, снизить издержки.

Политико-психологические анализ (ППА) и про­гноз обязаны учитывать реальное время как перво­степенный фактор во всех фактически идущих об­щественно-политических процессах, равно как и во всевозможных разработках, особенно программного и сценарного характера. Если замышляемое полити­ческое начинание предполагает использование про­цессов и явлений, которые по каким-либо причинам не «вписываются» в определенные политические сроки (например, в даты выборов, период полномо­чий и т. д.), то это означает как минимум заведомую политическую неудачу, отягощенную к тому же каки­ми-либо социальными, экономическими, военными, иными последствиями негативного характера.

В необходимости такого учета времени — принци­пиальное отличие ППА от других конкретных социаль­ных исследований, проводимых в рамках социологии, социальной психологии, прикладной политологии. Как правило, в этих науках только в опросах общественного мнения время учитывается как реальный параметр, и то в самом «бытовом» его аспекте: указываются начало и конец замеряемого процесса, причем оба рубежа обо­значаются обычно чисто хронологически, просто датой, например, «эволюция позиций общественного мнения по такому-то вопросу в период с... по...». Подобный под­ход никоим образом не является методологическим не­достатком или слабостью названных дисциплин: для них он правомерен и достаточен, поскольку в центре их внимания до сих пор были по преимуществу определен­ные социальные взаимодействия, механизмы таких взаи­модействий, их внутренние связи, т. е. явления как бы «вневременного» порядка. Принцип историзма в макросоциальных исследованиях, в изучении международ­ных отношений и внешней политики тоже сводился, по существу, к возможно более строгому следованию хро­нологической последовательности и историческому кон­тексту явлений и событий.

Но практический политик, как и аналитик, помо­гающий в осуществлении его замыслов, и тем более те, кто разрабатывает, планирует, прогнозирует ход не общих социально-политических тенденций, а конкрет­ных политических начинаний, программ, карьер, не могут не задаваться вопросом: «сколько для этого понадобится времени?», имея в виду все рассматри­ваемые ими условия, факторы, процессы и цели. По­пытки социальной инженерии, которые диктуются современностью и, несомненно, будут шириться по масштабам и спектру применения вопреки всем ныне переживаемым ими кризисам, также решающим об­разом связаны с теоретической и методологической способностью правильно оценить реально необходи­мые количества времени.

Не случайно вспышка интереса к проблемам исто­рического и социального времени произошла в нашей стране на рубеже смены тысячелетий новейшей исто­рии, т. е. именно тогда, когда жизнь страны, общества, государства стала претерпевать глубокие изменения. Существенным результатом этой волны стали и поста­новка самой проблемы социального времени, притом одновременно на ряде научных направлений: в фило­софии, социологии, политологии, в прикладных соци­альных исследованиях, на стыке социальных наук и информатики, и признание ее высокой научно-теоре­тической и практической значимости.

Постановка проблемы предполагает определение ключевых категорий и понятий. Не претендуя на философскую разработку вопроса, на основании су­губо эмпирического опыта отметим, что требование учета времени в реальных общественно-политических и психологических процессах неизбежно подводит исследователя к использованию трех взаимосвязанных категорий: время, процесс, пространство.

Время — это дистанция от предыдущего к после­дующему; от уже достигнутых состояний мира, обще­ства, человека к состояниям новым, будущим, по­тенциально возможным, вероятным; от состояния в принципе открытых и доступных альтернатив к дей­ствительной, материализующейся из этих потенций новой реальности. Последовательное или параллель­ное осуществление подобных преобразований и есть ход времени.

Процесс есть объективное выражение хода вре­мени, его материализация. Поскольку процесс материализует применительно к данному объекту и систе­ме его внешних связей то, что раньше находилось лишь в сфере потенциального, постольку и сам процесс, и его результат непременно занимают некоторое про­странство. Отличительная особенность пространст­ва, охватываемого любым процессом, заключается в том, что у него всегда есть (или, как минимум, могут быть заданы ему) вполне определенные пределы, сколь бы велики они ни были в абсолютном выражении. Всегда существует или может быть представлена какая-то граница, которая положит предел данному пространству (но не пространству как явлению), рас­сечет его, искривит, трансформирует, видоизменит. Если же такая граница почему-либо не возникает, то пространство может простираться сколь угодно да­леко. Следовательно, пространство есть нечто, не имеющее предела в себе самом. Остановить, так или иначе ограничить пространство может только что-то извне.

Даже в тех случаях, когда справедливо утвержде­ние, что за определенный период никаких изменений в наблюдаемом объекте исследования не произошло, продолжительность периода измеряется по какому-то иному, вне этого объекта происходящему движению. Такое движение от одного состояния к другому (где бы оно ни происходило, в чем бы ни выражалось, каким бы законам ни следовало, какие бы масштабы ни при­нимало, сколь бы продолжительным или кратковремен­ным ни было), в ходе которого происходит смена со­стояний одного и того же объекта и/или системы взаимосвязей, в которую он включен, мы дальше бу­дем называть процессом.

В политическом плане это означает, что какой-либо социальный, политический, иной общественный процесс, однажды возникнув, непременно будет раз­виваться до тех пор, пока либо не натолкнется на внеш­ние по отношению к нему ограничения, либо не исчер­пает питающие его источники. (Отложим ненадолго в уме последнее обстоятельство и вернемся к нему не­много позже.) В широкий оборот сравнительно недав­но вошло понятие «политическое пространство», упот­ребляемое параллельно и по аналогии с близкими к нему интуитивно, по духу, «экономическим», «конституцион­ным» и даже «спортивным» пространствами.

Для целей ППА-исследования подобные поня­тия — не более чем стилистические упражнения, пока эти понятия не получили четкого аналитического определения. Политическим пространством мы будем называть сферу жизнедеятельности, фактически втя­нутую в реально идущие политические процессы. Слова «фактически» и «реально» указывают на то, что должны учитываться не только процессы, составляю­щие ткань официально признаваемой политики, но и все прочие, т. е. процессы, которые, независимо от официального и/или идеологического отношения к ним, подпадают под определение «политики».

Политическое пространство описывается сово­купностью трех координат, каждая из которых подда­ется простому и объективному измерению. Первая координата — территория, охватываемая конкретным политическим процессом либо всей их совокупностью. Она может совпадать с политическими, администра­тивными границами или где-то расходиться с ними в любую сторону, но территория всегда конкретна. Вто­рая координата — социальные масштабы политическо­го процесса, характеризуемые тем, какое количество людей, групп, классов, общественных и государствен­ных институтов втянуты в данный процесс и какова относительная социальная значимость его участников. Наконец, третья координата — когнитивные масшта­бы политического процесса, определяемые теми идея­ми, которые находятся в его обороте: какие конкретно идеи служат его основой, каков диапазон этих идей и какую часть они составляют количественно и качест­венно по отношению ко всем идеям, находящимся по данному вопросу в обороте общества и науки.

Последняя координата нуждается в некоторых пояснениях. Самый несложный контент-анализ неиз­менно показывает, что любой политический процесс строится обычно вокруг весьма ограниченного набо­ра идей, который может быть идентифицирован пол­ностью и четко. Духовное содержание и внутреннее политическое и психологическое богатство процесса определяются тем, как связаны конкретные идеи и их комплексы с теми или иными социальными, институ­циональными, личными интересами участников про­цесса; каков по каждой идее спектр спора «за — про­тив»; на фоне каких эмоций разворачивается данный политический процесс. Но число идей неизменно ока­зывается достаточно ограниченным.

Для характеристики политического процесса и для оценки его перспектив, т. е. того, куда и как он может пойти, существенны не столько сами эти идеи (они, конечно, важны в содержательном отношении), сколь­ко их соотношение с тем духовным багажом, который находится в активном запасе общества и науки. Здесь в принципе может складываться несколько качествен­но различных ситуаций:

— диапазон активно обсуждаемых обществом идей шире, чем тот, который активно задействован в поли­тике. В таком случае общество может потащить за собой политику, выступив мощным модератором политиче­ского процесса. Однако воздействие общества может иметь как здоровый характер, так и прямо противопо­ложный в зависимости от содержания, характера идей и эмоционального состояния общества (вспомним приход к власти Гитлера);

— диапазон идей в политике шире, чем в общест­ве. Такое положение может складываться либо в очень отсталом, необразованном обществе, либо в условиях, когда власть намеренно удерживает общество в сто­роне от политики, подвергает его идеологической промывке мозгов, информационной изоляции. Резуль­татом чаще всего оказываются духовное вырождение самой власти и неспособность общества понять, оце­нить и поддержать смелые и нестандартные действия политиков, если такие действия имеют место;

— в современных условиях важным фактором в духовных отношениях между обществом и властью выступает востребованность науки как обществом, так и властью; и в случаях, когда наука востребуется, — мера ее собственной готовности к выполнению тех или иных задач и честности в признании (в необходимых случаях) отсутствия такой готовности. Общество и власть могут востребовать науку в разной степени — одни больше, другие меньше. Они могут востребовать раз­ную науку: в одних сферах политического процесса упор может делаться на одни научные подходы и направле­ния (например, естественнонаучные, что характерно для современной технократии), в других — на другие. Фак­тором общественно-политического значения и потен­циально огромной разрушительной силы стало сопер­ничество в рамках одной и той же науки разных школ и подходов, всегда связанное с соперничеством личным. Наконец, в литературе давно уже отмечено и такое явление, как мода на научные подходы и направления, особенно расцветшая с появлением множества псев­донаук и околонаучного шарлатанства.

Предыдущий | Оглавление | Следующий










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.