Предыдущий | Оглавление | Следующий

г) Торговля и распределение

Нарушение процесса торговли между городом и деревней уже весной 1918 г. заставило Советское правительство приступить к новому эксперименту: организации прямого обмена товарами и компромиссу с кооперативами. Начиная с лета 1918 г. и в последующий период гражданская война чрезвычайно обострила эту проблему, а в некотором смысле и упростила ее, вынудив правительство сконцентрировать свои усилия на наиболее насущных и элементарных нуждах. Период военного коммунизма характеризуется несколькими четко выраженными отличительными чертами в области торговли и распределения: неограниченное использование методов изъятия вместо обмена с целью получения продовольствия, в котором остро нуждалось государство; дальнейшее развитие натурального обмена; широкое использование твердых цен и распределение продуктов в виде пайков; приспособление кооперативов к советской системе в качестве основного инструмента сбора и распределения продуктов питания и рост "черного рынка", существовавшего бок о бок с официальными каналами торговли в конечном счете превзошедшего их как по своим масштабам, так и по значимости.

Изъятие товаров первой необходимости – это в то время означало продовольствие, обмундирование и вооружения для Красной Армии и продукты питания для городского населения – диктовалось насущными нуждами гражданской войны и могло быть оправдано военной необходимостью. Оно также могло рассматриваться в качестве предтечи будущего коммунистического общества, призванного упразднить методы обмена, при которых содержимое кошелька являлось определяющим фактором, и на смену ему внедрить принцип: "От каждого по способностям, каждому по потребностям". В теории принцип распределения по потребностям, вероятно, вступает в противоречие с принципом распределения посредством обмена получа-

580

емыми товарами; оба принципа были признаны существующими бок о бок в первом декрете о торговой монополии, принятом 2 апреля 1918 г. [1] Однако этот конфликт едва ли касался крестьянина, поскольку ни один из этих принципов не мог быть внедрен в практику из-за отсутствия продовольствия. В отчаянных попытках правительства получить от крестьян максимально возможное количество сельскохозяйственных продуктов, мало что давая ему взамен, метод изъятия продовольствия при помощи продотрядов, внедренный летом 1918 г. и получивший свое дальнейшее развитие в декретах августа 1918 г. [2], продолжал доминировать в течение 1919 и 1920 гг. Так что в этот период главным инструментом получения продовольствия у крестьянства были не торговля и обмен, а насильственное их изъятие в процессе проведения продразверстки. Этот метод очень скоро был охарактеризован общественным мнением как отличительная черта политики военного коммунизма и стал основной причиной недовольства среди крестьян, вызванного этой политикой.

Отношения государства с промышленностью при военном коммунизме также были далеки от процессов торговли. Начиная с середины 1918 г. ВСНХ быстрыми темпами устанавливал свой контроль над всякой важной отраслью российской индустрии, направляя все возможные производственные мощности на удовлетворение нужд гражданской войны. Как часто бывает во время войны, производство для ее нужд быстро вытеснило то, что оставалось от производства для рынка. При штабе ВСНХ был создан "Отдел военных заготовок", которому подчинялись соответствующие отделы в местных совнархозах [3], а венчала эту структуру межведомственная "Чрезвычайная комиссия по производству предметов военного снабжения", во главе которой по возвращении в Россию в сентябре 1918 г. стал Красин и которая два месяца спустя изменила свое название на "Чрезвычайную комиссию по снабжению Красной Армии" [4]. Эта организация, усиленная летом 1919 г. Рыковым в качестве "чрезвычайного представителя" Совета рабочей и крестьянской обороны с целью придать ей наивысший политический авторитет [5], взяла на себя снабжение Красной Армии всем необходимым, за исключением сельскохозяйственных продуктов, и превратилась тем самым в основного потребителя и контролера промышленного производства. Снабжение Красной Армии стало, выражаясь словами Красина, "во главу угла нашей хозяйственной политики" [6]. На протяжении 1919 и 1920 гг. огромная масса из числа действующих промышленных предприятий России была занята выполнением заказов для Красной Армии.

Та же часть индустрии, которая предназначалась для производства товаров потребления для гражданского населения, в не меньшей степени была связана с обеспечением военных нужд. Основная масса ее ограниченного производства предназначалась для того, чтобы за счет организованного обмена побу-

581

дить крестьянина обеспечить поставки продовольствия, без которого Красная Армия не могла продолжать боевые действия, а городское население умерло бы с голода. Поэтому ВСНХ не в меньшей степени был заинтересован в установлении своего контроля над отраслями промышленности по производству потребительских товаров, чем над предприятиями, занятыми непосредственно обеспечением Красной Армии. О конечном назначении этих товаров можно судить по тому факту, что их распределение находилось в руках Наркомпрода. Волну национализации промышленности осенью 1918 г. увенчал декрет Совнаркома от 21 ноября 1918 г. "Об организации снабжения", который был прежде всего предназначен для замены "частноторгового аппарата". Этим декретом была фактически установлена государственная монополия на торговлю. Он точно определил взаимоотношения между ВСНХ и Наркомпродом. Все товары, предназначенные "для личного потребления или домашнего хозяйства" и производимые на национализированных или контролируемых ВСНХ предприятиях, должны были посредством соответствующих главков, центров или отделов переведены в распоряжение Наркомпрода для использования согласно троякому плану. По этому плану в первую очередь определялось количество продуктов, предназначенных на экспорт, затем – часть для резерва и, наконец, масса продуктов для промышленного потребления и для распределения среди населения. Во-вторых, этим планом устанавливались фабричные, оптовые и розничные цены. В-третьих, определялся метод распределения продуктов, предназначенных для народного потребления. Первая и третья из названных функций были возложены на Комиссию использования, в которой были представлены ВСНХ, Наркомпрод и народный комиссариат торговли и промышленности [7], а вторая – на Комитет цен ВСНХ. Для отправления функций распределения и для сбора товаров, не подпадающих под юрисдикцию ВСНХ (главным образом к ним относились предметы сельского кустарного производства), Наркомпрод создал специальный орган под названием Главпродукт, в котором ВСНХ имел своего представителя. Страну должна была покрыть достаточно густая для удобства населения "сеть розничных лавок", причем в процессе распределения предполагалось участие кооперативов. Розничная торговля подлежала "муниципализации", то есть должна была стать под контроль местных Советов [8]. На бумаге декрет представлял собой хорошо задуманный план, который полностью отвечал цели большевистской политики, определенной в Программе партии 1919 г. следующим образом: "Продолжать замену торговли планомерным, организованным в общегосударственном масштабе распределением продуктов" [9]. Однако в основе этой системы должен был лежать принцип пайков, который предполагает наличие двух моментов: мощной административной машины и количества продуктов, достаточного для распределения. Ни того, ни другого в России 1919 и 1920 гг.

582

не было, причем и надеяться на их появление нельзя было. В то же время, подобно другим элементам политики военного коммунизма, эта система была продиктована не столько теорией, сколько практическими нуждами, и трудно было найти какую-либо другую систему, которую можно было использовать в разгар гражданской войны.

Твердые цены на хлеб, равно как и монополия на хлеб, были унаследованы от Временного правительства, причем повышались они неоднократно. Логичным и неизбежным следствием установления государственной монополии на другие товары первой необходимости, которое началось весной и летом 1918 г., было установление твердых цен на эти товары. До конца 1918 г. такие цены были установлены на шкуры, кожу и кожаные изделия, шерсть и шерстяные изделия, на хлопчатобумажную ткань и изделия из нее, резиновые изделия, мыло, табак, чай и на многие другие продукты. В 1919 г. и первой половине 1920 г., по мере расширения и усиления контроля, рос список твердых цен, до тех пор покуда не охватил практически все предметы потребления [10]. Твердые цены регулярно поднимались, причем делалось это таким образом, чтобы они опережали периодический рост цен на хлеб. Другими словами, условия торговли все больше и больше складывались не в пользу крестьянина, а в пользу промышленного рабочего [11]. Однако этот процесс не имел большого практического значения, поскольку цены не могли быть увеличены достаточно радикально, чтобы компенсировать быстро падающую покупательную способность денег. Таким образом, со временем твердые цены все больше и больше расходились со "свободными" ценами, по которым те же самые товары реализовывались или обменивались на незаконном, но терпимом "черном рынке". К 1920 г. твердые цены стали в значительной степени номинальными, а распределение по твердым ценам – практически равнозначным бесплатному распределению, что в конечном счете и произошло. Однако к тому времени запасы продовольствия, находящиеся в руках государства и предназначенные для распределения, также сократились до мизерного уровня.

Пайки были естественным сопутствующим обстоятельством твердых цен. Распределение основных продуктов питания по карточкам действовало в Петрограде и Москве еще при Временном правительстве, а на сахар и хлеб карточки были введены до Февральской революции. В эту систему не вносилось каких-либо изменений в течение первых девяти месяцев советского режима, продовольствие становилось все более недоступным, разрыв между твердыми ценами и ценами на те же продукты на свободном рынке – все более широким. Однако острая нехватка продовольствия летом 1918 г., сказавшаяся прежде всего и главным образом на рабочих в крупных городах, и введение политики изъятия зерна у крестьян – все это заставило правительство взять на себя ответственность за распределение продуктов пи-

583

тания. В августе 1918 г. система дифференцированных пайков была впервые введена в Москве и Петрограде. При этом население подразделялось на три категории. К первой из них относились рабочие тяжелого физического труда, ко второй – рабочие других категорий труда и семьи всех трудящихся, а к третьей – представители бывшей буржуазии. Принадлежавшие к первой категории получали пайки в четыре, а ко второй категории – в три раза больше, чем люди, составлявшие третью категорию [12]. Эта дифференцированная система быстро распространилась, причем в многочисленных вариациях. Рабочие физического труда всегда принадлежали к высшей категории, имея абсолютный приоритет над всеми другими категориями. При этом иногда даже утверждалось, что они получают паек – "броню". Обычно в высшую категорию включались и семьи красногвардейцев. Однако немного времени спустя внутри групп рабочих физического труда и групп служащих было проведено различие, основывавшееся якобы на ценности их услуг обществу: пайки высшей категории предоставлялись ударникам труда, занятым особо ценной или срочной работой. Процесс усовершенствования этой системы зашел так далеко, что осенью 1919 г. в некоторых местах насчитывалось до 20 категорий пайков.

Такое положение вело не только к невыносимым административным осложнениям, но и к широкому распространению аномалий, завистничеству и недовольству, которые широко обсуждались на Всероссийском совещании представительных продорганов в ноябре 1919 г. С докладом по этому вопросу на совещании выступил будущий генеральный прокурор и министр иностранных дел СССР Вышинский, бывший в то время служащим Наркомпрода. Он подверг критике "мещанский принцип уравнения", которым руководствовались при распределении продуктов в Германии времен Вильгельма и в габсбургской Австрии, равно как и при Временном правительстве в России. Однако если дискриминация в отношении буржуазии была справедливой и уместной, трудно было оправдать систему пайков, которая порождала массу "привилегированных групп, причем каждая из них конкурирует со своими соседями", и которая совершенно по-разному применялась в различных городах и регионах. Вышинский предложил вернуться к разделению на три категории: на рабочих физического труда, других трудящихся и нетрудовые элементы, причем пайки должны распределяться между ними в пропорции 3:2:1. Участники совещания единодушно приняли резолюцию, выдержанную в этом духе [13]. Месяц спустя, в декабре 1919 г., VII Всероссийский съезд Советов потребовал введения "единого рабочего пайка" [14]. В апреле 1920 г. наблюдался возврат к некоему подобию прежней системы трех категорий при условии, что специальные пайки могут быть предоставлены рабочим тяжелого физического труда, равно как и "для лиц особо квалифицированного умственного труда" [15]. Однако эти изменения потеряли свое значение, поскольку в те-

584

чение 1920 г. система пайков была постепенно заменена оплатой труда в натуральном исчислении. В этом было двойное преимущество: во-первых, отпала необходимость попытаться подсчитывать зарплату и цены в условиях снижения покупательной способности денег, а во-вторых, это дало возможность вознаграждать за труд в соответствии с вкладом каждого, причем делать это с гораздо большей точностью, чем можно было мечтать во времена действия грубой системы пайков по категориям. К условиям текущего кризиса более приспособленной оказалась система оплаты для промышленных рабочих, теоретически основывавшаяся на распределении по способностям, чем система пайков, в основе которой лежала теория распределения по потребностям [16].

В принципе сельское население должно было снабжаться потребительскими товарами на основе декрета от 21 ноября 1918 г., который не предусматривал никакого иного критерия распределения, кроме как по потребностям. Но в практике основным мотивом распределения товаров среди крестьян было получение сельскохозяйственных продуктов. Распределение производилось на основе декрета от 5 августа 1918 г., предусматривавшего "обязательный товарообмен", то есть по принципу, чтобы 85 % стоимости всех поставляемых товаров было оплачено продовольственными продуктами [17], а, поскольку политика была направлена на сохранение цен на промышленные товары на пропорционально более высоком уровне, чем цены на сельскохозяйственную продукцию, это само по себе означало дополнительный налог на крестьянина [18]. Эта процедура стала еще более жесткой, когда после сбора урожая был принят еще один декрет – от 5 августа 1919 г. По этому декрету Наркомпроду поручалось "устанавливать для каждой губернии или района в отдельности количество продуктов сельского хозяйства и промыслов, подлежащих обязательной сдаче, и количество товаров, отпускаемых для снабжения сельского населения", причем последние не должны были отпускаться прежде, чем будут осуществлены поставки первых. По сравнению с декретом предыдущего года новый декрет имел преимущество по двум аспектам. Во-первых, похоже, денежный элемент исчез полностью: подсчет эквивалентов производился Наркомпродом вероятнее всего на основе данных о необходимом количестве хлеба и других продуктов и о массе имеющихся в наличии промышленных товаров. Во-вторых, был ясно провозглашен принцип коллективной ответственности, который был только обозначен в декрете от 5 августа 1918 г.; количество распределяемых промышленных товаров зависело от количества поставляемых продуктов; "потребительским обществам", которые занимались распределением, не разрешалось ставить в худшие условия "пролетарские или полупролетарские элементы... живущие заработной платой или пособиями, получаемыми от государства". Так что, если говорить о каждом человеке в отдельности, получаемые продукты

585

не обязательно находились в прямой зависимости от поставляемых продуктов [19]. Официальная система обмена между городом и деревней, получившая свое развитие на последнем этапе военного коммунизма, больше походила, таким образом, на систему насильного изъятия сельскохозяйственных продуктов, компенсируемого свободным распределением промышленных товаров на карточной основе, чем на торговлю или обмен в обычном смысле этого слова. Элемент личной заинтересованности в производстве все еще отсутствовал и не мог быть восстановлен, покуда предпринимались попытки, пусть и не очень эффективные, внедрить принцип: "От каждого по способностям – каждому по потребностям".

Результаты, достигнутые Советским правительством в его системе распределения в период военного коммунизма, объясняются почти полностью его успехом в превращении кооперативного движения в основной инструмент этой политики. Под влиянием гражданской войны ускорился процесс привязки кооперативов к советской административной машине и использования их для ликвидации недостатков этой системы. Она заставила Советское правительство гораздо более непосредственно и энергичнее, чем до нее, вмешаться в процесс налаживания торговли между городом и деревней, причем эта функция целиком ложилась на Наркомпрод, а сфера деятельности ВСНХ была ограничена в конечном итоге промышленным производством. С другой стороны, дискредитация левых эсеров и их изгнание из Советов лишили кооперативы их политической поддержки. Эсерам ничего не оставалось другого, как согласиться на условия большевиков, которые в свою очередь не имели более никаких политических мотивов для снисхождения или компромисса. Таким образом, привязка потребительских кооперативов к советской административной машине в виде эксперимента, начатая после декрета от 11 апреля 1918 г., могла теперь продолжаться ускоренным темпом.

Первым явным симптомом этого процесса был декрет "Об обязательном обмене" от 5 августа 1918 г. Первоначальный декрет от 2 апреля 1918 г. об обмене с крестьянами был принят до соглашения с кооперативами и не содержал никакого упоминания о них. По новому декрету кооперативы должны были работать бок о бок с официальными советскими органами (в одной из его статей они даже были названы, помимо какого-либо официального органа, в качестве инструмента, при помощи которого будет осуществляться обмен). В нем также предусматривались наказания в случае нарушения установленных правил: члены правления провинившегося кооператива подлежали преданию суду, а сам кооператив мог быть оштрафован, причем новое правление назначалось непосредственно Советской властью или с ее одобрения [20]. Декрет от 21 ноября, по которому все торговые учреждения были национализированы, оставлял

586

кооперативам определенные привилегии. Принадлежавшие им оптовые склады и розничные лавки продолжали оставаться "в их управлении, но под контролем Наркомпрода". В тех местах, где из-за излишнего усердия со стороны местных советских органов были национализированы или муниципализированы кооперативы, предписывалось восстановить прежнее положение. В качестве дублирующего органа Наркомпрод получил право назначать по одному представителю в правление Центросоюза и в правления областных и губернских кооперативных объединений [21]. Это представляло собой определенную уступку кооперативам в сочетании с оливковой ветвью, протянутой одновременно меньшевикам и левым эсерам, и совпало с их кратковременным возвращением в Советы [22]. В результате в партийных кругах возникло недовольство [23], причем в защиту этого шага выступил Ленин, мотивируя это тем, что мелкобуржуазные элементы, которые, по общему признанию, занимали в кооперативах доминирующее положение, "организовать лавочки... умеют" и поэтому должны обладать теми же привилегиями, что и руководители трестов [24]. Эта уступка, однако, была больше кажущейся, чем реальной. В конечном счете благодаря декрету кооперативы более основательно и открыто, чем прежде, превращались в аккредитованных проводников советской политики. Последовавшая через несколько дней национализация московского Народного банка покончила с остатками их финансовой автономии [25].

Результатом последующих двух лет, когда военный коммунизм достиг своего апогея, стало простое завершение того, что было приведено в движение этими акциями. Большевики вначале надеялись захватить эту организацию, отколов от нее рабочие кооперативы и направив их против "общегражданской" кооперации. Съезд рабочих кооператоров, состоявшийся в Москве в декабре 1918 г., проголосовал незначительным большинством за требование внести изменение в структуру Центросоюза, с тем чтобы обеспечить постоянное большинство в его президиуме делегатам рабочих кооперативов [26]. На съезде всех кооперативов в Москве в январе 1919 г., где большевики все еще были в меньшинстве, большинство попыталось пойти на компромисс, предложив рабочей кооперации пять мест из тринадцати в правлении Центросоюза. Это предложение не было принято, и большевистские делегаты покинули съезд [27]. Тогда были применены более прямые методы воздействия. В Программе партии, принятой на VIII съезде в марте 1919 г., провозглашалось, что политика партии состоит в том, чтобы неуклонно "продолжать замену торговли планомерным, организованным в общегосударственном масштабе распределением продуктов". Целью является организация всего населения "в единую сеть потребительских коммун". Хотя при этом добавлялось, что "в основу потребительских коммун... должна быть положена существующая общегражданская и рабочая кооперация, являющаяся

587

самой крупной организацией потребителей и наиболее подготовленным историей капитализма аппаратом массового распределения" [28]. Политика партии тотчас же стала государственной акцией. Декрет от 16 марта 1919 г., принятый еще до окончания работы съезда, явился ответом на требование о "едином аппарате распределения". В нем объявлялось о преобразовании всей рабочей и общегражданской кооперации, равно как и всех государственных органов, занятых распределением, в единый распределительный орган – Потребительскую коммуну, в которую "включается все население", причем традиционное различие между двумя видами кооперации упразднялось. Потребительские коммуны объединялись в губернские союзы, а их правления избирались собраниями уполномоченных. Каждый губернский союз избирал одного делегата в Центросоюз, который оставался руководящим органом всей системы. Таким образом, за основу, в слегка измененном виде, был принят пирамидальный характер Советов. Официальный характер системы подчеркивался в пункте, который приравнивал все должностные лица и служащих кооперативов к служащим государственных продовольственных органов. И наконец, советским местным продовольственным органам давалось право вводить по одному своему представителю во все местные кооперативы, а "Совет народных комиссаров может пополнять состав Правления Центросоюза необходимым количеством своих представителей". Введение декрета в действие от имени Советского правительства поручалось Наркомпроду, в результате чего ВСНХ потерял последнюю из своих функций в этой области, закрыв свой кооперативный отдел. Применение по всему тексту термина "потребительские коммуны" свидетельствовало о желании предать прошлому даже само понятие "кооперация" [29].

Этот декрет имел далеко идущие последствия. В состав существовавшего в то время правления Центросоюза входило четыре представителя от рабочей кооперации, которые были большевиками или из числа им сочувствовавших, и восемь представителей от общегражданской кооперации, которые не были большевиками. Совнарком пошел на любопытный компромисс: он использовал предоставленное ему декретом право, назначив в правление Центросоюза трех своих представителей и оставив большевиков в меньшинстве. Однако одному из этого меньшинства, Фрумкину, было предоставлено право вето. Вскоре этот план, который давал большевикам возможность опротестовать любое решение, но не принимать решения, оказался несостоятельным. В июле 1919 г. состоялось постановление Совнаркомао вводе в правление Центросоюза дополнительно трех членов [30]. В разгар гражданской войны диктовать свою волю кооперативам было исключительно деликатным делом, и даже при наличии отчетливого большинства в Центросоюзе процесс ассимиляции протекал медленно. Правда, в ноябре 1919 г. один из представителей Наркомпрода заметил, что "теперь принципиальное раз-

588

личие между органами советскими и кооперативными отпадает", так что "мы можем кооперацию считать чисто государственным аппаратом" [31]. В январе 1920 г., незадолго до того, как был преодолен кризис гражданской войны, фронт наступления был расширен, охватив менее значимые и влиятельные кредитные и производственные кооперативы. В результате фактического прекращения вкладов и займов, вызванного обесценением денег, кредитные кооперативы потеряли большую часть своих первоначальных функций и, похоже, выступали в некоторых случаях в качестве посредника, финансировавшего сделки по закупке и продаже товаров. Производственные кооперативы все еще выполняли полезную функцию, организуя выпуск сельскохозяйственной продукции и предметов сельского кустарного производства [32]. Однако в декрете, выпущенном в январе 1920 г., они были охарактеризованы как "лишенные всероссийского центра" и "весьма часто по своему составу и строению отражающие интересы не трудящихся, а их классовых врагов". Этим декретом их активы и имущество переводились в потребительские кооперативы, а сами они оказались под жестким контролем Центросоюза" [33]. Таким образом, кооперативы всех видов были сведены в единую сеть под начало общего центрального органа, который уже превратился в составную часть советской административной машины.

При достижении столь большого прогресса настало время для доведения этого процесса до логического завершения и формального превращения кооперативов в государственные органы. Этот курс нашел широкую поддержку на IX съезде партии в марте 1920 г. В секции съезда, рассматривавшей этот вопрос, основным защитником так называемого огосударствления кооперативов выступал Милютин, который обеспечил большинство голосов в поддержку резолюции, требовавшей, чтобы они стали "техническим аппаратом Наркомпрода". Но Милютин своим успехом был частично обязан тому факту, что противники "огосударствления" не были едины и выдвинули не менее трех альтернативных предложений о будущем статусе кооперативов. Когда же этот вопрос был вынесен на пленарное заседание, Ленин решительно выступил против Милютина и убедил съезд принять резолюцию, выдвинутую Крестинским [34]. Основным аргументом было все то же: необходимость умиротворения крестьянства, которое не было готово к такому шагу. "Мы имеем дело с классом, менее доступным нам и ни в коем случае не поддающимся национализации". В резолюции Крестинского, вновь подтвердившей два основных декрета – от 20 марта 1919 г. и 27 января 1920 г., – откровенно говорилось о потребительских кооперативах как находившихся под управлением Наркомпрода, а о производственных, сельскохозяйственных и промышленных кооперативах – под управлением Наркомзема и ВСНХ соответственно; причем подчинение производственных кооперативов Центросоюзу должно было носить "чисто администра-

589

тивно-политический характер". Таким образом, "огосударствление" кооперативов фактически имело место во всем, за исключением названия, и при режиме военного коммунизма не могло быть иначе. Но тот факт, что сохранилась их формальная независимость, в последующий период оказался имеющим определенное значение [35]. На IX съезде партии председатель Центрсоюза, старый меньшевик Хинчук, был принят в партию. В следующем месяце были арестованы и приговорены к различным срокам тюремного заключения несколько руководителей кооперативов, выступавших против новой организации [36].

Наиболее значимая часть истории внутренней торговли в период военного коммунизма не может быть, однако, написана языком официальных декретов и официальной политики. История этого периода располагает массой иллюстраций упорства и изобретательности людей в поисках путей и средств для обмена товарами, когда речь идет о выживании. Первоначальной и наиболее простой формой этих незаконных средств для достижения цели было мешочничество, которое являлось предметом всеобщих разговоров и больным вопросом для нового режима с самых первых дней революции [37]. Однако незаконная транспортировка продовольствия в города – продолжалась, несмотря на все преследования, включая декрет, предписывавший заградительным отрядам на железнодорожном и водном транспорте конфисковывать все продовольствие, перевозимое пассажирами сверх минимальной нормы [38]. В сентябре 1918 г. мешочничество получило молчаливое признание в приказах, разрешавших рабочим Москвы и Петрограда привозить продукты питания в городе количествах, не превышавших полтора пуда. Мешочники поспешно были переименованы в "полуторапудовиков", и, хотя срок этой уступки истекал номинально 1-го или, согласно последующей поправке, 10 октября [39], похоже, после этого разрешение на провоз такого количества продовольствия считалось само собой разумеющимся. В январе 1919 г. ВЦИК издал приказ, осуждавший железнодорожные заградительные отряды за грубое обращение с пассажирами и несправедливое изъятие продовольствия, предназначавшегося для личных нужд [40]. Начиная с зимы 1918/19 гг. этот контроль был несколько ослаблен за счет легализации методов коллективной взаимопомощи для фабрик, профсоюзов и других организаций [41]. Однако, если слова "мешочник" и "мешочничество" в основном исчезли из обращения, это объяснялось главным образом тем, что данное явление стало слишком обычным, чтобы о нем говорить, и власти относились к нему более или менее терпимо. Статистики того периода попытались подсчитать, в какой пропорции находились друг к другу продукты питания, потребляемые горожанами в 1919-1920 гг. за счет поставляемых по карточкам на основании твердых цен, с одной стороны, и добываемые по дополнительным каналам – с другой. Согласно одним подсче-

590

там, лишь 20-25 % приходилось на карточки [42], по другим подсчетам, которые делают различие между городами в "потребляющих" и "производящих" губерниях, по карточкам поступало от 25 до 40 % необходимых продуктов в первых и от 35 до 55 % – во вторых [43]. На IV съезде профсоюзов в апреле 1920 г. было заявлено, что необходимые расходы рабочего в два с половиной – три раза превышают его зарплату, получаемую либо в деньгах, либо в натуре [44]. Какую бы гипотезу мы ни взяли, становится ясным, что в течение всего периода военного коммунизма городское население либо голодало, либо более половины своих потребностей в продуктах питания удовлетворяло за счет номинально незаконной торговли. К моменту введения НЭПа рабочие, – получавшие пайки высшей категории, потребляли, согласно имевшимся данным, всего лишь 1200-1900 вместо 3000 калорий, которые считаются необходимым минимумом для рабочих физического труда [45]. Несколько недель спустя Пятаков утверждал, что "шахтер Донбасса... потребляет всего 50 процентов калорий, которые необходимы ему для полного восстановления сил"; а Рыков признавал, что "мало кто из рабочих не покупает продукты на свободном рынке" и что "в этом виде наша буржуазия произрастает в течение нескольких лет" [46].

В какой же форме производилась оплата за эти незаконные поставки? Вначале мешочники брали плату деньгами, хотя и по чрезвычайно высоким ценам. Позднее, по мере того как падала покупательная способность денег, значительная часть торговли производилась на бартерной основе. Только зажиточная часть населения обладала собственностью, которую можно было продать, да и та была вскоре исчерпана. Таким образом, незаконная торговля продовольственными товарами привела к возникновению незаконной торговли другими товарами. Вскоре после революции фабрики начали выдавать часть заработной платы натурой – в виде доли того, что на них производилось; и то, что поначалу, несомненно, предназначалось для личного пользования рабочих и их семей, очень быстро превратилось в предмет меновой торговли и продавалось по инфляционным ценам свободного рынка. Один из выступавших на I Всероссийском съезде Советов народного хозяйства в мае 1918 г. обратил внимание на эту практику, которая к тому времени получила название "кусочничество".

"Страшное зло – мешочничество, страшное зло – кусочничество, но еще большее зло, когда рабочим начинают выдавать плату натурой, продуктами... и когда они сами превращаются в кусочников" [47]. Однако эта практика продолжала существовать, и на II Всероссийском съезде Советов народного хозяйствав декабре 1918 г. была даже принята резолюция в пользу оплаты части заработка фабричным рабочим натурой [48]. Два года спустя эта порочная практика достигла скандальных масштабов, и IV съезд профсоюзов принял резолюцию, осуждающую торговлю приводными ремнями, инструментами и другим оборудованием

591

фабрик, на которых работали эти рабочие-торговцы [49]. Государственные учреждения и национализированные промышленные предприятия часто удовлетворяли свои потребности, прибегая к услугам свободного рынка, хотя эта практика и была формально запрещена.

Таким образом, в Советской России времен военного коммунизма бок о бок существовали две различные системы распределения – распределение государственными органами по твердым ценам (или впоследствии бесплатно) и распределение через частную торговлю. Согласно декретам от 2 апреля и 21 ноября 1918 г. [50], торговля продуктами питания, а фактически и всеми товарами широкого потребления стала государственной монополией. Имевшаяся в наличии масса таких товаров распределялась вначале правительственными органами (включая кооперативы) по твердым ценам. При этом предполагалось, что в основе такого распределения лежит пайковый принцип, хотя нормальные пайки так никогда и не были установлены, за исключением пайков на хлеб и некоторые фуражные изделия. Эти формы распределения были единственными, признанными законом [51]. Легальная внутренняя торговля, говорилось в авторитетном заявлении в апреле 1920 г., "почти не существует и заменена аппаратом государственного распределения" [52]. Но наряду с этой официальной системой распределения процветала, хотя и запрещенная законом, частная торговля всеми предметами первой необходимости по ценам, в 40-50 раз превышавшим установленные правительством цены. В Москве центром этой торговли был рынок на Сухаревской площади, на которой толпились подпольные торговцы и их клиенты. Время от времени милиция проводила рейды, но в общем и целом, похоже, смотрела сквозь пальцы на этот огромный "черный рынок". "Сухаревка" же стала жаргонным названием для этого "свободного" сектора советского хозяйства. Ленин не переставал осуждать его, заявляя, что "капитализм до сих пор тормозит начинания Советской власти, путем мешочничества, Сухаревки и т.п." [53]. Но не было сомнения в том, на чьей стороне победа. В начале 1920 г. официальный орган указывал на контраст между "зияющей пустотой советских магазинов и кипучей деятельностью ярмарочной торговли на Сухаревке, Смоленском рынке, Охотном ряду и других очагах спекулятивного рынка" [54]. На протяжении всего этого периода растущая часть внутреннего распределения товаров в Советской России проходила по неофициальным и в общей своей массе незаконным каналам; и власти, долгое время безрезультатно боровшиеся, чтобы закрыть эти каналы, в конечном счете вынуждены были смириться с этим, сначала как с неизбежным злом, а затем как с позитивным вкладом в народное хозяйство. В некотором отношении НЭП сделал немногим более того, что санкционировал методы торговли, которые зародились спонтанно вопреки правительственным декретам и несмотря на правительственные репрессии в период военного коммунизма.

592

Во времена военного коммунизма внешняя торговля фактически не играла никакой роли в советской экономике. Кольцо блокады, установленной союзниками в начале 1918 г., окончательно сомкнулось, когда в результате капитуляции Германии в ноябре того же года прекратились всякие отношения с континентальной Европой, а гражданская война разрушила последнее звено, связывавшее Россию с азиатскими рынками и источниками снабжения. Импорт и экспорт, – сократившиеся до незначительных размеров в 1918 г., достигли нулевой точки в 1919 г., и полнейшая экономическая изоляция Советской России в это время стала мощным побудительным фактором для экономических экспериментов, которые вряд ли были возможны и не проводились бы так настойчиво, если бы не закрытая экономическая система. Снятие блокады в январе 1920 г. и заключение мира с Эстонией две недели спустя открыли формальную возможность для международной торговли. Но отказ стран-союзниц принимать русское золото – так называемая золотая блокада – лишил Советскую власть одного средства платежа, которое она могла бы использовать для получения столь необходимого импорта. Первая советская торговая делегация под руководством Красина выехала в Копенгаген в марте 1920 г., и заключенное в результате соглашение с группой шведских фирм обеспечило Советской России хотя и ограниченное, но ценное количество железнодорожного оборудования и сельскохозяйственных машин. И хотя Красин проследовал в Лондон, война с Польшей вновь свела на нет перспективы далеко идущих переговоров, и в результате мало что было достигнуто в 1920 г. [55] Декретом от 11 июля 1920 г. практически не функционировавший народный комиссариат торговли и промышленности был преобразован в народный комиссариат внешней торговли во главе с Красиным [56]. Эта мера явилась скорее декларацией политики и подготовкой к будущему, чем ответом на потребности дня. Торговые статистические данные за 1920 г. показывают некоторый подъем по сравнению с нулевой отметкой 1919 г., но даже не достигают незначительной цифры, отмеченной в 1918 г. Оптимистические расчеты на увеличение экспорта древесины, зерна и льна не оправдались. Более реалистические оценки даются в статье "Наша внешняя торговля", опубликованной в официальной газете за сентябрь 1920 г.

"Придется вывозить то, в чем мы нуждаемся сами, просто для того, чтобы купить взамен то, в чем мы нуждаемся еще больше. За каждый локомотив, за каждый плуг мы будем вынуждены буквально вырывать куски из тела нашего народного хозяйства" [57].

Именно понимание этой жестокой необходимости заставило Совнарком осенью 1920 г. вновь обратиться к проекту, который обсуждался еще весной 1918 г., – к плану по привлечению иностранного капитала за счет концессий [58]. Но эта вдохновляющая идея, не принесшая быстрого или моментального успеха,

593

принадлежала не к теперь уже почти обанкротившейся концепции военного коммунизма, а к наступавшему периоду НЭПа.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] См. гл. 16.

[2] См. выше, с. 124.

[3] "Сборник декретов и постановлений по народному хозяйству", т. II, 1920, с. 52-53.

[4] Там же, т. II, с. 721; собственный отчет Красина о деятельности комиссии см.: "Груды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства" (б.д.), с. 78-80.

[5] "Сборник декретов и постановлений по народному хозяйству", т. II, 1920, с. 742-743; О Совете рабочей и крестьянской обороны (впоследствии Совете труда и обороны (СТО)) см.: т. 1, гл. 9.

[6] "Труды I Всероссийского съезда Советов народного хозяйства" (б.д.), с. 75.

[7] "Комиссия использования" за короткий срок превратилась в значительный орган; Я.С. Розенфельд в: Цит. соч., с. 125, – называет ее "венцом системы главков". О ее кратковременной роли в предплановый период см гл. 20.

[8] "Собрание узаконений, 1917-1918", № 83, ст. 879.

[9] "ВКП(б) в резолюциях...", т. I, с. 293.

[10] Декреты за 1918 г. могут быть найдены в: "Сборник декретов и постановлений по народному хозяйству", т. II, 1920, с. 473—656, а более поздние — в: "Производство, учет и распределение продуктов народного хозяйства" (б.д.), 1920, с. 231-239...

[11] Милютин объяснял на Всероссийском съезде заведующих финотделами в мае 1919 г., что, когда в октябре предыдущего года были повышены цены на хлеб, необходимо было поднять цены соответственно и на другие продукты, "перегнув палку в сторону городской промышленности". В январе 1919 г. в связи с 50-процентным повышением заработной платы цены на промышленные товары повысились в два с половиной раза по сравнению с осенью прошлого года, хотя цены на хлеб остались без изменения. Цены на промышленные товары, которые в 25 раз превышали в октябре 1918 г. уровень 1914 г., в январе 1919 г. уже в 60 раз превышали этот уровень ("Труды Всероссийского съезда заведующих финотделами", 1919, с. 50-51). Тот же процесс продолжался, правда, не такими быстрыми темпами, вплоть до введения НЭПа; аршин ткани, который стоил 1,3 фунта ржаного хлеба в марте 1919 г., два годя спустя стоил уже 2,2 фунта (Л. Крицман. Цит. соч., с. 212). Ленин вновь и вновь признавал, что крестьянин не получал справедливого вознаграждения за свою продукцию и его просили оказать "ссуду" или "доверие" городскому пролетариату в качестве вклада в победу революции (В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 39, с. 122-123,316).

[12] Л. Крицман. Цит. соч., с; 110.

[13] "Всероссийское совещание представителей распределительных продорганов", 1920, с. 13-16, 28, 51-52.

[14] "Съезды Советов РСФСР в резолюциях", 1939, с. 144.

[15] "Собрание узаконений...", № 34, ст. 165.

[16] Тем не менее об оплате труда в натуральном исчислении см. выше, с. 175.

[17] См. выше, с. 125.

[18] Ленин, защищая увеличение цен на хлеб как непременное условие декрета об обязательном обмене, предусмотрительно добавил, что цены на промышленные товары должны быть пропорционально (и даже больше, чем пропорционально) увеличены.

[19] "Собрание узаконений, 1919", № 41, ст. 387.

[20] Там же, № 58, ст. 638.

[21] Там же, № 83, ст. 879.

[22] Т. 1, гл. 7.

[23] В ответ на жалобы участников II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства о том, что местные власти распустили или "национализировали" кооперативы, говорилось, что их руководители "бежали вместе с чехословаками и белогвардейцами в Уфу" и поэтому передача распределения кооперативам означала бы "передать всю работу тем элементам, с которыми вы боретесь" ("Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства" (б. д.), с.110,114).

[24] В.И. Ленин. Сочинения, 2-е изд., т. XII, с. 328.

[25] См. выше, с. 138.

[26] По словам Крестинского, "партия преуспела в получении большинства в ведущем центре идей рабочих кооперативов" ("Девятый съезд РКП(б)", 1934, с. 277); Е. Fuckner (Die Russische Genossenschaftsbewegung, 1865-1921, 1922, S. 116) обвиняет большевиков в том, что они обманом получили мандаты на съезд.

[27] "Девятый съезд ВКП(б)", 1934, С. 278.

[28] "ВКП(б) в резолюциях...", 1941, т. I, с. 293.

[29] "Собрание узаконений, 1919", № 17, ст. 191; три месяца спустя другой декрет (там же, № 34, ст. 339) заменил название "потребительские коммуны" на старое — "потребительские общества" — символ живучести кооперативных традиций.

[30] "Девятый съезд РКП(б), 1934, с. 280-281.

[31] "Всероссийское совещание представителей распределительных продорганов", 1920, с. 20.

[32] II Всероссийский съезд Советов народного хозяйства в декабре 1918 г. дал осторожное благословение сельскохозяйственным кооперативам при условии, что они будут включены "в общую систему государственного регулирования народного хозяйства", причем в перспективе предполагалось развить сельскохозяйственную кооперацию "вплоть до организации земледельческих производственных коммун" ("Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства" (б.д.), с. 395; а в Программе партии, принятой в марте 1919 г., провозглашалась "всемерная государственная поддержка сельскохозяйственной кооперации, занятой переработкой продуктов сельского хозяйства" ("ВКП(б) в резолюциях...", 1941. т. I, с. 292).

[33] "Собрание узаконений, 1920", №6, ст. 37; Е. Fuckner (Op. cit., S. 150) приводит список производственных кооперативов, ликвидированных на основании этого декрета путем перевода их в отделения либо Центросоюза, либо Наркомзема.

[34] Справедливо предположить, что Ленин в данном случае руководствовался соображениями главным образом внешнеполитического порядка. В январе 1920 г. была официально снята блокада, а в конце марта английское правительство выразило готовность принять делегацию Центросоюза для обсуждения вопроса о возобновлении торговли; при этом оно проводило четкое различие между переговорами с кооперативами и переговорами с Советским правительством. Поэтому в данный момент интерес Советов в поддержании этого различия имел существенное значение.

[35] Дискуссия на IX съезде партии, включая текст нескольких противостоящих друг другу проектов, приводится в: "Девятый съезд РКП(б)", 1934, с. 277-319, 381-400; речь Ленина на съезде: Полн. собр. соч., т. 40, с. 276—280; резолюция съезда: "ВКП(б) в резолюциях...", 1941, т. I, с. 340—342.

[36] "Современные записки". Париж, 1920, № 1, с. 155.

[37] См. гл. 16.

[38] "Собрание узаконений, 1917-1918", №71, ст. 775; Махно в своих мемуарах "Под ударами контрреволюции" (Париж,1936, с. 151) рассказывает о "множестве тысяч мешочников", пересекавших украинско-русскую границу летом 1918 г.

[39] Цит. по: В.И. Ленин. Соч., 2-е изд., т. XXIII, с. 590, прим. № 147.

[40] "Известия", 3 января 1919 г.

[41] См. выше, с. 131.

[42] О.V. Sokolnikov ect. Op. cit., p. 82. Эти расчеты относятся к осени 1919 г., и авторы утверждают, что в 1920 г. это соотношение увеличилось.

[43] "Народное хозяйство", 1920, № 9-10, с. 43-45; по тогдашней терминологии к "потребляющим" относились губернии, где продовольствия потреблялось больше, чем производилось, а к "производящим" — те, которые производили больше, чем потребляли.

[44] "Четвертый Всероссийский съезд профессиональных союзов", 1921, т. I (пленумы), с. 119.

[45] "Десятый съезд Российской коммунистической партии", 1921, с. 237.

[46] "Труды IV Всероссийского съезда Советов народного хозяйства", 1921, с.40, 57.

[47] "Труды I Всероссийского съезда Советов народного хозяйства", 1918, с. 434.

[48] "Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства" (б.д.), с. 393.

[49] "Четвертый Всероссийский съезд профессиональных союзов", 1921, т. I (пленумы), с. 66,119.

[50] См. гл. 16.

[51] По некоторым данным, зимой 1920/21 г. получали пайки в общей сложности 34 млн. человек, включая практически все городское население, и 2 млн. сельских кустарей ("Четыре года продовольственной политики", 1922, с. 61—62); правда, скорее всего эта цифра выдает желаемое за действительное.

[52] Ю. Ларин и Л. Крицман. Цит. соч., с. 133; первоначально эта брошюра предназначалась для информации находившейся с визитом в России делегации английских лейбористов.

[53] В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 40, с. 320.

[54] "Экономическая жизнь" 18 февраля 1920 г.

[55] Этапы восстановления торговых отношений Советской России с Западной Европой будут прослежены в части V.

[56] "Собрание узаконений, 1920", № 53, ст.235.

[57] "Экономическая жизнь", 3 сентября 1920 г.

[58] "Собрание узаконений, 1920", № 91, ст. 481; обстоятельства возрождения этого проекта о концессиях будут описаны в части V.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.