Предыдущий | Оглавление | Следующий

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава I. О ТОМ, ЧТО ДОЗВОЛЕНО НА ВОЙНЕ, ОБЩИЕ ПРАВИЛА ПО ЕСТЕСТВЕННОМУ ПРАВУ; ТУТ ЖЕ О ХИТРОСТЯХ И ОБМАНЕ

I. Порядок последующего изложения.

II. Правило первое: на войне дозволено то, что необходимо для достижения поставленной цели; пояснения.

III. Второе: следует соблюдать право, вытекающее не только из самого источника войны, но также из условий, постоянно возникающих в течение войны.

IV. Третье: некоторые последствия деяний не составляют правонарушений, хотя как преднамеренные они являются недозволенными: против них принимаются меры предосторожности.

V. Что дозволено против тех, кто снабжает неприятеля; изъясняется с помощью различений.

VI. Дозволено ли на войне прибегать к обману?

VII. Хитрость в акте отрицательном сама по себе не запрещена.

VIII. Хитрость в акте положительном делится на такую, которая осуществляется путем действий, имеющих неформальное значение, и такую, которая осуществляется путем действий, имеющих формальное значение как бы по соглашению; доказывается, что хитрость первого рода дозволена.

IX. В отношении хитрости второго рода указывается трудность вопроса.

X. Не всякое произвольное словоупотребление, которое обычно должно иметь иной смысл, является недозволенным.

XI. Природа недозволенной лжи имеет форму столкновения с правом другого; что поясняется.

XII. Доказательство дозволенности лжи по отношению к детям и безумным.

XIII. Или когда вводится в заблуждение тот, к кому речь не обращена или кого дозволено обманывать, не прибегая к словам.

XIV. Или когда речь обращена к тому, кто согласен подвергнуться обману таким образом.

XV. Или когда говорящий пользуется правом верховенства над своим подданным.

XVI. Если ввиду сложившихся обстоятельств иначе невозможно сохранить жизнь невиновного или тому подобное.

XVII. Какие авторы полагают, что по отношению к врагам заведомая ложь дозволена.

XVIII. Это не распространяется на обещания, даваемые на словах.

XIX. И на произнесение клятвы.

XX. Великодушно, однакоже, и более свойственно христианской простоте воздерживаться даже от обманов врага; что поясняется подходящими примерами.

XXI. Нам не следует вызывать кого-либо на нечто такое, что нам дозволено, ему же не дозволено.

XXII. Тем не менее дозволено пользоваться добровольно предложенными услугами.

Порядок последующего изложения

I. Мы ознакомились с тем, кто ведет войну и по каким именно причинам дозволено вести войну. Далее следует изложить вопрос о том, какие действия и до каких пределов возможны и к каким приемам дозволено прибегать на войне [1]; а

578             Книга третья

также о том, что соблюдается здесь само собой, а что — в силу предшествующего обещания. Само по себе — это, во-первых, по природе, во-вторых, в силу права народов. Посмотрим же, что именно дозволено по природе.

Правило первое: на войне дозволено то, что необходимо для достижения поставленной цели; пояснения

II. 1. Во-первых, как мы неоднократно уже говорили выше, то, что ведет к цели в области нравственности, получает свою внутреннюю ценность отчасти от самой цели (Витто-риа, «О праве войны», № 15). Поэтому на необходимое для осуществления права, не в силу физической потребности, а в силу нравственной потребности, конечно, мы имеем право. Я разумею здесь так называемое право в строгом смысле, означающее способность действовать исключительно по отношению к обществу. В связи с этим, если я иначе не в состоянии сохранить жизнь, то мне дозволено отвращать применением любой силы посягательство на нее, даже если оно и свободно от вины, как мы заметили уже в другом месте; ибо право это возникает собственно не из преступления другого лица, но из права, предоставленного мне природой ради меня самого.

2. Мало того, я могу посягать даже на чужое достояние, если иначе мне угрожает несомненная опасность, независимо от чужой вины (Витториа, «О праве войны», № 18, 39, 55). Я не могу стать собственником соответствующего имущества, поскольку это не имеет отношения к делу, но я могу им воспользоваться, пока моя безопасность не будет в достаточной мере обеспечена; что тоже нами исследовано в другом месте (кн. II, гл. II, § X).

Так, я по природе имею право отнять свою вещь, которую удерживает другой; если же это затруднительно, то можно взять что-нибудь иное, равное по ценности, как бы во исполнение причитающегося долга. В подобных условиях также возникает собственность, ибо иным способом невозможно восстановить нарушенное равноправие (Сильвестр, на слово «война», ч. I, № 10, абз. I).

3. Если справедливо наказание, то справедливо и любое принуждение, без которого невозможно прибегнуть к наказанию; и все, что входит составной частью в наказание, как разрушение вещей на пожаре или иное, поскольку это, разумеется, находится в пределах права и соразмерно с неправомерным деянием.

Второе: следует соблюдать право, вытекающее не только из самого источника войны, но также из условий, постоянно возникающих в течение войны

III. Во-вторых, следует иметь в виду, что наше право должно определяться, исходя не только из источника самой войны, но также из производных причин, точно так же как после подтверждения искового требования на суде нередко у стороны возникает новое право. Так, если кто-нибудь действует заодно с напавшим на меня, будь то союзники или подданные, то тем самым мое право самозащиты распространяется и против них. А те, кто вступает в несправедливую войну, в особенности же когда они сами могут и должны знать, что война несправедлива, одновременно принимают на себя обязанность к возмещению расходов и убытков, потому что по их вине причиняется ущерб. Вступающие в войну без достаточного основания тоже заслуживают наказания в силу несправедливости, присущей их образу действий. Платон оправдывает войну, «пока виновные не будут, наконец, вынуждены подвергнуться наказанию и дать невинным удовлетворение за причиненное им зло».

Глава        579

 

Третье: некоторые последствия деяний не составляют правонарушений, хотя как преднамеренные они являются недозволенными; против них принимаются меры предосторожности

IV. 1. В-третьих, нужно учитывать, что к праву на действия привходят многие косвенные последствия, помимо намерения действующего [2], которые сами но себе не составляют его права. Относительно того, как это возможно при самозащите, мы дали объяснение в другом месте. Так, при отыскании принадлежащего нам, если невозможно ограничиться получением равного по стоимости, то мы имеем право захватить больше, чем положено, однакоже с обязательством возместить стоимость излишка (Витториа, «О праве войны», № 37). Корабль, наполненный морскими разбойниками, или дом, занятый разбойниками, можно подвергнуть действию метательных орудий, хотя бы на TaiKOM корабле или в таком доме находилось несколько детей, женщин или других ни в чем не повинных людей, которые подвергаются опасности. «Не виновно в чужой смерти лицо, — по словам Августина, — если оно обнесет стенами свое владение и если кто-нибудь погибнет вследствие их ветхости» (посл. 154, «К Публиколе»).

2. Но подобно тому, как не всегда и не во всех отношениях дозволено то, что соответствует праву в строгом смысле, — о чем мы не раз упоминали выше, — так нередко и любовь к ближнему не позволяет нам воспользоваться всей полнотой права. Поэтому нужно избегать и того, что происходит Неожиданно, и того, наступление чего можно предвидеть, если благо, к которому направлено наше действие, незначительно превышает зло, которого должно опасаться, или если при равенстве блага и зла надежда на достижение блага не намного превышает опасение зла. При этом выбор предоставляется благоразумию, но с тем, чтобы в случае сомнения он всегда склонялся в ту сторону, которая выгоднее другому, чем себе; что более безопасно. «Оставьте расти волчцы, — сказал верховный учитель, — чтобы, вознамерившись вырвать их, не вырвать вместе с ними и пшеницы» (евангелие от Матфея, XIII, 29; Фома Аквинский, II, II, вопр. 64, ст. 2).

«Истребить многих людей без разбора, — пишет Сенека, — под силу пожару и землетрясению» («О милосердии», кн. II, в конце). История свидетельствует нам, сколь тяжким покаянием, по внушению Амвросия, искупил неумеренность отмщения император Феодосии.

3. Если же бог иногда творит нечто такое, то это не может послужить нам примером, так как богу принадлежит неограниченное право над нами, которого нам он не предоставил, как мы указали в другом месте. И тем не менее сам бог, господь над людьми по праву своему, ради весьма немногих праведных имеет обыкновение щадить даже обширное сборище злых и этим свидетельствует о своей справедливости в качестве судьи, как этому явно нас учит беседа Авраама с богом о Содоме (кн. Бытия, XVII, 23 и сл.).

Из таких всеобщих правил можно заключить, в какой мере дозволено по природе проявлять свою власть над врагом.

Что дозволено против тех, кто снабжает неприятеля; изъясняется с помощью различений

V. 1. Но обычно возникает вопрос, что дозволено относительно тех, кто не является врагом или не хочет назваться им, тогда как доставляет врагу некоторые предметы. И в древности, и теперь, как нам известно, этот вопрос вызывал острые споры, причем одни защищали здесь военную необходимость. Другие же — свободу торговли.

2. Прежде всего нужно проводить различие между самими вещами. Существуют ведь такие вещи, которые имеют

580             Книга третья

применение только на войне, как, например, оружие; есть также такие, которые на войне не имеют никакого применения, как, например, вещи, служащие предметами удовольствия; есть, наконец, и такие, которые употребляются и на войне, и не на войне, как деньги, продовольствие, корабли и корабельные грузы [3].

К вещам первого рода относится правильное изречение Амаласвинты, обращенное к Юстиниану, а именно, что тот, кто снабжает врага необходимым для войны, находится на его стороне (Прокопий, «Готский поход», I).

Вещи второго рода не вызывают опоров. Так, Сенека заявляет, что он готов оказать содействие тирану, поскольку такая услуга не способствовала бы ни увеличению его власти, погибельной для всех, ни укреплению ее [4], то есть поскольку такая услуга не может повлечь за собой всеобщего бедствия. В пояснение чего Сенека добавляет: «Я не доставлю ему денег на содержание свиты. Если же он пожелает мрамора и одежд, ничто не помешает кому угодно снабдить его предметами роскоши; но ни воинов, ни оружия ему я не дам. Если же в виде крупного подарка он потребует мастеров сцены и того, чем можно смягчить его жестокость, я охотно предоставлю это ему; но не пошлю ему ни трирем, ни военных кораблей с обитыми медью носами, хотя готов доставить ему корабли для увеселений и празднеств и иные царские забавы и развлечения в море». И Амвросий высказывает суждение, что оказывать широкую помощь тому, кто составит заговор против безопасности родины, не есть щедрость, заслуживающая одобрения («Об обязанностях», кн. I, гл. 30). [5]

3. Когда налицо вещи третьего рода, могущие быть использованы двояким способом, нужно принимать во внимание состояние войны. Ибо поскольку я не могу обезопасить себя иначе, как путем захвата доставляемых предметов, то, в согласии со сказанным нами в другом месте, необходимость сообщает право под условием возмещения убытка, если не возникает другая причина (Can. in. С. Иа. quorundam et С. ad liberandam. De ludaeds). Когда осуществлению моего права препятствует подвоз предметов и это может быть известно тому, кто занят подвозом, — наи, например, в случаях, если я держу город в осаде, если блокирую порт, и уже ожидается его сдача или заключение мира, — то виновный будет обязан мне возместить причиненный убыток (Сильвестр, на слово «возмещение», ч. III, § 12). В указанных случаях, как и за освобождение из тюрьмы должника или за устройство его побега в ущерб мне, в возмещение за причиненный убыток можно захватить вещи виновного и приобрести собственность на них в погашение долга. Если же убыток еще не причинен, но есть намерение его причинить, то право будет состоять в том, чтобы принудить другую сторону задержанием имущества дать обеспечение на будущее в виде заложников, залога или иного рода ручательства. Коль скоро, кроме того, несправедливость по отношению ко мне моего врага будет совершенно очевидна и третья сторона поддержит его в намерении начать несправедливейшую войну, то она в силу не только гражданского, но и уголовного Орава будет отвечать за причиненный ущерб, как тот, кто изъемлет виновного от надлежащего судьи. И на этом основании надлежит вынести обвинительный приговор против нее в соответствии с преступлением, согласно тому, что нами

Глава I      581

было сказано в главе о наказании; поэтому ее, помимо прочего, возможно будет лишить имущества в определенной мере.

4. По этим причинам стороны, ведущие войну, должны объявлять публично прочим народамs как о причине войны, так и о вероятной надежде осуществления своего права.

5. Соответствующий вопрос мы относим к праву естественному потому, что история не дает никаких относящихся к данному предмету [6] постановлений в праве, зависящем от воли человека.

Римлян, которые снабжали продовольствием врагов карфагенян, захватили однажды сами карфагеняне, но по требованию римлян те же карфагеняне выдали захваченных ими (Полибий, кн. I). Когда Димитрий, заняв войском Аттику, занял также соседние города Элевсин и Рамнунт, намереваясь морить афинян голодом, он повесил капитана и кормчего [7] с корабля, готового доставить продовольствие, и. устрашив, таким образом, прочих, овладел самим городом (Плутарх, жизнеописание Димитрия Полиоркета).

Дозволено ли на войне прибегать к об-

VI. 1. Что же касается способа действия, то насилие и устрашение наиболее свойственны войне. Обычно ставится также вопрос, можно ли прибегать к хитростям. Гомер сказал, что врагу следует причинять вред:

Хитростью, силой открытой — тайно иль явно. И у Пиндара встречается такое место:

Твори, что угодно, стало быть, силой

Врагу разрушительной. У Виргилия сказано следующее:

Хитрость иль добродетель кто во враге ожидает?

Затем идут самые стихи:

Рифей, муж справедливый,

Среди тевкров один, всецело преданный правде.

Можно прочесть, что соответствующим правилам следовал столь славный своей мудростью Солон. Силий Италик в сказании о подвигах Фабия Максима (кн. XV) пишет:

Затем и доблесть облекается коварством.

2. У Гомера Улисс, образец мудрейшего мужа, неизменно использовал хитрости против врагов; отсюда Лукиан выводит правило, что достойны похвалы те, кто обманывает врага. По словам Ксенофонта («О воспитании Кира», кн. I; «О верховой езде»), нет ничего полезнее хитрости на войне; а Брасид у Фукидида (кн. V) говорит, что величайшая слава из всех на войне достается тем, кто вводит врага в заблуждение [8]. И у Плутарха («Изречения») Агесилай утверждает, что обманывать врага и справедливо и дозволено. Полибий (кн. IX) считает, что на войне меньшее значение имеют подвиги силы по сравнению с тем, что является делом случая и хитрости. И оттого Силий Италик (кн. V) выводит Корвина, который говорит:

Хитростью надо сражаться, вождю же искусному — слава [9].

А Плутарх (жизнеописание Марцелла) замечает, что так мыслили сами суровые лакедемоняне и что наибольшую жертву приносил тот, кто достигал цели хитростью, а не открыто военной силой. Он же сообщает, что Лисандр [10] достиг многого.

582             Книга третья

«преимущественно пускаясь на разнообразные военные хитрости». И в похвалах Филопомену он указывает, как тот, наставленный учением критян, простые и великодушные обычаи войны сочетал с хитростями и грабежами. У Аммиана Марцеллина имеется такое изречение: <яНе проводя разницы между доблестью и хитростью, следует одобрять всех за удачный исход войны».

3. Римские юристы одобряют хитрости, предпринимаемые против врага (D. 1. I de dolo), а также утверждают, что неважно, силой или же хитростью кто-либо избежит власти врага (L. Nitiil. D. de captlvls). «Хитрость не заслуживает порицания, именно хитрость военная», — замечает на песнь пятнадцатую «Илиады» Бвстафий. Среди богословов Августин заявляет: «Когда предпринимается справедливая война, для справедливости безразлично, сражаются ли открыто силой или с помощью хитростей» («На Иисуса Навина», воор. X), И Златоуст говорит, что великую славу заслужили императоры, которые одерживали победы хитростью («О священстве», кн. I).

4. Однако нет недостатка во мнениях, в которых дается обратный совет; некоторые из таких мнений мы приведем ниже. Постановка данного вопроса находится в зависимости от того, всегда ли хитрость относится к роду зол, по отношению к которым имеет место положение о том, что не следует делать зло ради добра; или же оно относится к числу таких зол, которым не свойственна исключительная порочность по самой их природе, но которые случайно могут причинять и добро.

Хитрость в акте отрицательном сама по себе не запрещена

VII. Тут нужно заметить, что один вид зла состоит в отрицательном деянии, другой вид — в деянии положительном. Я распространяю понятие хитрости также на отрицательные акты, по примеру Лабеона, который относит к хитрости, хотя и не злостной, использование лицемерия, своего или чужого (L. I, § Dolum inalum. D. de Dolo malo). Без сомнения, слишком упрощенно сказано Цицероном, что из всего в жизни наиболее преступны лицемерие и сокрытие («Об обязанностях», кн. III). Так как никто не обязан открывать другим все, что ему известно, и все свои намерения, то, следовательно, не предосудительно по отношению к кому-нибудь в чем-нибудь прибегать к лицемерию, то есть скрывать и таить что-либо. По словам Августина [11], «следует благоразумно таить истину, каким-либо образом маскируя ее» («Против лжи», гл. X; Фома Аквинский, II, II, вопр. 40, ст. 3, и вопр. 71, ст. 7; Сильвестр, на слово «война», ч. I, № 9).

И сам Цицерон не раз признает («В защиту Милона», «Письма», «н. VII, 9; «В защиту Кн. Планция») необходимость, по крайней мере неизбежность, этого [12], в особенности же для тех, чьему попечению вверено управление государством. Отличным примером здесь может служить история пророка Иеремии (гл. XXXVIII). Ибо этот пророк на вопрос об исходе осады в присутствии знатных по просьбе царя благоразумно не ответил, избрав, между прочим, иной, но невымышленный предмет для разговора. Тут уместно напомнить также, что Авраам называет Сару сестрой [13], то есть, согласно принятому обычно обороту речи, кровной родственницей, скрывая свой брак с ней (кн. Бытия, XX; Фома Аквинский, II, И, вопр. 110, ст. 3).

Хитрость в акте положи-

VIII. 1. Обман, состоящий в положительном действии, если он осуществляется с помощью проступков, называется

Глава I      583

тельном делится на такую, которая осуществляется путем действии, имеющих неформальное значение, и такую, которая осуществляется путем действий, имеющих формальное значение как бы по соглашению; доказывается, что хитрость первого рода дозволена притворством, а если же на словах, то — ложью. Некоторые между этими двумя вещами проводят различие: по их мнению, слова представляют собой естественные знаки мыслей, действия же — не только знаки. Однако правильно другое: слова по самой природе и независимо от человеческой воли, например, при ощущении боли не означают ничего, кроме смутных и нечленораздельных звуков, которым более подходит название самого действия, чем речи. Что же касается того положения, что отличие природы человека от прочих животных составляет способность выражать другим понятия своей души и что для этой цели изобретены слова, то оно верно, ио с добавлением, что такое сообщение мыслей возможно не только с помощью одних слов, но и наклонением головы [14], как у немых (L. Labeo § ult. D. de sup. lega'ta). Движение головой имеет нечто общее с самим предметом мысли по природе или же приобретает значение только путем произвольного установления. С кивками головой сходны такие знаки, которые означают не членораздельные звуки речи, как говорит юрист Павел (L. Non figura. D. de obi. et act.) [15], но самые вещи вследствие какого-нибудь соглашения, как иероглифы, или же чисто произвольно, как у китайцев.

2. Здесь, следовательно, необходимо проводить иного рода различение, подобное тому, какое мы проводили во избежание двусмыслицы в словах «право народов». Ибо мы сказали, что правом народов называется и то, что принято отдельными народами без взаимного обязательства, и то, что включает в себя взаимное обязательство.

Очевидно, как слова, так и жесты и другие указанные знаки изобретены для обязательного взаимного обозначения некоторых предметов, по выражению Аристотеля — «по взаимному соглашению» («О толковании», гл. 4); иначе обстоит дело с прочими вещами. Прочими вещами можно пользоваться, если даже мы предвидим, что другая сторона составит неправильное мнение [16]. Я говорю о внутренней сущности, а не о чем-либо привходящем.

Необходимо привести пример обмана, от которого не последовало никакого вреда [17], и такой пример, когда самый вред независимо от предположения обмана был дозволен.

3. Пример первого рода встречаем в лице Христа, который по пути в Эммаус перед своими спутниками «сделал вид», что хочет идти далее (евангелие от Луки, XXIV, 28); если только мы не предпочтем думать, что он действительно хотел идти далее, но был, однако, удержан настойчивыми, просьбами. Подобно этому говорится, что бог хотел многого, из чего не все сбылось; и в другом месте указывается, что Христос намеревался опередить апостолов, плывших по морю в лодке, коль скоро, по-видимому, он не был бы настойчиво приглашен взойти в лодку (евангелие от Марка, VI, 48).

Другой пример можно найти у апостола Павла, который совершил обрезание над Тимофеем, прекрасно сознавая, что иудеи это воспримут за признак сохранения силы для потомства Израиля, уже отмененного к тому времени предписания об обрезании, как если бы оно исходило от самих Павла и Тимофея; в действительности же Павел не ставил себе подобной цели, но хотел лишь облегчить себе и Тимофею возможность более близкого общения с иудеями (Деяния св. ап. XVI, 3). Обрезание, поскольку предписание о нем закона божия было отменено, уже более не составляло обязанности в силу уста-

584             Книга третья

новления; но проистекавшее от ошибки временное зло, которое следовало немедленно устранить, было не столь велико, сколь было значительно то добро, которое преследовал апостол Павел, а именно — распространение евангельской истины.

Подобного рода притворство отцы греческой церкви часто именуют «предусмотрительностью» [18]. Об этом имеется отличное изречение Климента Александрийского, который, толкуя о добром муже, говорит: «Пусть он делает ради блага ближнего то, что не стал бы делать иначе добровольно и по первоначальному намерению». Так было во время войны римлян, когда они выбросили хлеб на передовые позиции противника, чтобы тот не думал, что их угнетает голод (Ливии, V).

4. Примером второго рода обмана может служить притворное бегство, произведенное по приказу Иисуса Навина его воинами в целях захвата Хайя (Иисус Навин, VIII; Сильвестр, на слово «война», ч. I, № 9); это нередко делалось и по приказу других вождей. Здесь самое бегство не имеет никакого условного значения; однако проистекающий отсюда вред мы считаем дозволенным согласно военной справедливости. Хотя враг принимает бегство за проявление страха, враждебная сторона не обязана его в этом разуверить, располагая свободой двигаться в любом направлении, с большей или меньшей быстротой, сохраняя тот или иной вид и внешность.

Туда же следует отнести образ действий тех, о ком можно прочесть в разных местах, как они пользовались вооружением, знаками, одеянием и знаменами врагов.

5. Всем этим кто угодно может пользоваться по произволу, даже вопреки обычаю, поскольку тут самый обычай возникает из произвола отдельных лиц, а не из какого-либо общего согласия; подобный обычай никого не обязывает.

В отношении хитрости второго рода указывается трудность вопроса

IX. 1. Серьезнее спор о знаках, которые, так сказать, находятся в обращении среди людей; в ложном использовании этого рода знаков и заключается источник обмана в собственном смысле. Так, много имеется изречений против обмана в священном писании: «Ложное слово будет ненавистно справедливому, то есть доброму мужу» (Притчи, XIII, 5); «Ложные речи и слова обмана удали от меня» (Притчи, XXX, 8); «Погуби рекущих ложь» (Псалмы, V, 7); «Не обманывайте друг друга» (посл. ап. Павла к колоссаям, III, 9).

Это строго соблюдает Августин; и среди философов и поэтов имеются такие, которые, как видно, мыслят одинаково с ним. Известно следующее место у Гомера:

Он ненавистен мне наравне со вратами Аида

Ум его мыслит иное, чем явно язык произносит.

Софокл говорит:

Вопреки истине не следует вещать;

Но если истина грозит погибелью.

То извинительно от правды отступить.

Клеобул заявляет:

Ненавидит обман, кто доблесть в сердце питает.

Аристотель сказал: «Обман сам по себе гнусен и заслуживает порицания, истина же прекрасна и похвальна».

2. Но нет недостатка также и в авторитетной поддержке противоположного мнения. Во-первых, известны примеры безупречных прославленных мужей в священном писании [19]; во

Глава I      585

вторых, — высказывания древних христиан — Оригена, Климента, Тертуллиана, Лактанция, Златоуста, Иеронима, Кассиана и почти всех остальных, по признанию самого Августина, который если даже и не согласен с этим, то тем не менее указывает на «важность вопроса», «темноту предмета», «спор, в котором мнения сведущих расходятся» (таковы его собственные слова).

3. Из числа философов сюда относятся Сократ и его ученик Платон, Ксенофонт, в известной степени Цицерон, а также, если верить Плутарху и Квиятилиану, стоики, которые среди добродетелей мудреца называют знание того, когда и в какой мере возможно отступать от истины (Платон, «Государство», I, И и V; Ксенофонт, «Воспоминания о Сократе», IV; Плутарх, «Противоречия стоиков»; Квинтилиан, XII I). По-видимому, в ряде случаев с ними не расходится Аристотель, чье «само по себе», как мы указали, может быть истолковано вообще или по отношению к вещи самой по себе независимо от обстоятельств («Этика Никомаха», VII, 3). Толкователь же его Андроник Родосский («На «Этику Никомаха», IV, 8) так пишет о враче, говорящем больному заведомую неправду: «Хотя он и обманывает, тем не менее он не обманщик». И приводит причину: «. . .так как он имеет намерение не лгать, но лишь пощадить больного».

4. Упомянутый мною Квинтилиан, защищая подобное мнение, заявляет, что по большей части действия как таковые благородны или же гнусны не сами по себе, но в зависимости от своих целей. Дифил замечает:

Любая ложь во имя сохранения

В моем лице не встретит осуждения.

У Софокла на вопрос Неоптолема:

Не опротивело тебе лгать и обманывать?

Улисс отвечает:

Нет, раз обман отменно благодетелен

Сходные с этим заявления приводятся из Писандра и Еврипида. А у Квинтилиана читаем: «Ибо говорить неправду даже мудрым иногда дозволено». Евстафий, митрополит Фессалоникийский, в толковании на вторую песнь «Одиссеи» пишет: «Мудрый говорит неправду в крайней нужде» [20]. Он же приводит свидетельства из Геродота и Исократа.

Не всякое произвольное словоупотребление, которое обычно должно иметь иной смысл, является недозволенным

X. 1. Примирение столь различных мнений можно, пожалуй, найти путем более распространительного или ограничительного толкования обмана. Здесь мы разумеем неправду не в смысле случайного искажения истины или по неведению [21] (Фома Аквинский, II, II, вопр. 110, ст. I, in resp.); например, у Авла Геллия (кн. XI, гл. 11) различается: говорить неправду и обманывать. Мы имеем в виду сознательное высказывание чего-либо с таким значением, которое расходится с мыслями в душе, будь то в понимании или волении. Ибо то, что обозначается непосредственно словами и сходными знаками, есть понятия ума; оттого обманывает не тот, кто говорит неправду, считая ее истиной, но тот, кто хотя и говорит, несомненно, истинную вещь, яо считает ее неправдой. Следовательно, для общей природы обмана требуется ложность высказывания. Отсюда вытекает, что когда любое слово или предложение «мно-гозначны», то есть допускают несколько пониманий, как в на-

586             Книга третья

родном словоупотреблении или в техническом применении, так и в фигуральных выражениях, достаточно понятных, тогда, если понятие в уме сообразно одному из соответствующих значений, нельзя признать обмана, хотя бы даже было известно, что тот, кто воспринимает сказанное, должен понять это в ином смысле [22].

2. Правильно, однако, что такое беспредметное словоупотребление не заслуживает одобрения, но может быть оправдано с помощью привходящих обстоятельств, если, например, оно способствует воспитанию того, кто вверен нашему попечению; или когда к нему прибегают во избежание неуместного вопроса.

Пример первого рода дал сам Христос в словах: «Лазарь, друг наш, спит» (евангелие от Иоанна, XI, 11), что апостолы поняли, как если бы речь шла о сонном состоянии. Сюда относится также сказанное о восстановлении храма, где разумелось собственное тело, хотя Христу было известно, что иудеи поняли это применительно к храму в собственном смысле (евангелие от Иоанна, II, 20, 21). Сходным образом, когда он обещал апостолам двенадцать возвышенных сидений, как у филархов среди евреев и подобных царским (евангелие от Луки, XXII, 30), а в другом месте — испитие нового вина в царстве отца (евангелие от Матфея, XXVI, 25), то ему было достаточно известно, невидимому, что ими это было понято не иначе как в смысле обещания некоего царства в настоящей жизни; причем они были преисполнены подобной надеждой до самого момента вознесения Христа на небо (Деяния св. ап., I, 6). Он же в других местах обращается к народу с иносказаниями в притчах, чтобы слушатели могли понять его, лишь напрягая так внимание и прилагая такое усердие, как это заслуживало оказанное.

Позднейшим примером того же способа выражения из гражданской истории может послужить Л. Вителлий, к которому приставал Нарцисс, чтобы тот раскрыл ему иносказания своих речей и просто выразил свою мысль; но последний смог извлечь только двусмысленные ответы, допускающие толкование в любом смысле (Тацит, «Летопись», VI) [23]. Здесь можно привести и следующее изречение евреев [24]: «Кто умеет пользоваться двусмыслицами, пусть пользуется; кто же не умеет, пусть умолкнет».

3. Может, напротив, случиться, что прибегать к указанному приему речи не только не похвально, но и бесчестно; если, например, достоинство божества [25] или должная любовь к ближнему [26], или уважение к высшим, или природа дела, о котором ставится вопрос, требуют полной откровенности в том, что скрывается в душе. Так, при рассмотрении договоров мы сказали, что необходимо высказывать то, что требуется природой договора; в этом смысле не лишне усвоить следующее правило Цицерона: «При заключении договоров нужно устранять всякого рода обман», заимствованное из древнего закона в Аттике: «Никто да не лжет на рынке» (Демосфен, «Против Лептина»).

Тут слова «обман», «ложь», по-видимому, приводятся не только в собственном смысле, но также и в значении темных выражений. Сами же мы, когда говорим точно, исключаем сказанное из понятия обмана.

Природа недозволенной лжи имеет форму столкновения с правом другого; что поясняется

XI. 1. Итак, для общего понятия,обмана требуется, чтобы то, что говорится, пишется, выражается, обозначается жестом,

Глава I      587

не могло восприниматься иначе, кроме как в том смысле, который расходится с действительным намерением высказывающегося.

Необходимо, чтобы к этому более широкому понятию более узкое понятие обмана как чего-то естественно недозволенного присоединяло некоторый собственный отличительный при знак, который, если надлежащим образом рассмотреть самый предмет, по крайней мере согласно с общим мнением народов, как видно, может быть лишь противоречием с существующим и сохраняющим свое действие правом того, кому направлены то или иное слово или знак, поскольку совершенно ясно, что никто не обманывает сам себя, высказывая величайшую ложь. Право я понимаю здесь не как что-либо внешнее для самой вещи, но как нечто свойственное и присущее делу. Ибо это есть не что иное, как свобода суждения [27], которую должны, понятно, соблюдать говорящие по отношению к своим собеседникам, разумеется, как бы в силу некоторого молчаливого соглашения. Таким образом, это есть то взаимное обязательство, которое люди пожелали заключить одновременно с возникновением речи и сходных с ней знаков; потому что без такого обязательства изобретение их было бы бессмысленным.

2. Нам желательно, чтобы одновременно с произнесением слов существовало и сохраняло силу и указанное право, ибо может случиться, что право существовало, но отменено или же заменено иным, превосходящим правом, подобно погашению долга уплатой или прекращением условия. При этом требуется, чтобы нарушаемое право принадлежало тому, к кому мы обращаемся с речью, а не кому-либо другому; как и в договорах неправомерность возникает не иначе, как вследствие нарушения права договаривающихся сторон. Не лишне здесь, пожалуй, отметить, что Платон («Государство», кн. I) вслед за Симонидом относит правдивость к справедливости и что обман, который запрещен, священное писание часто рассматривает как свидетельство или заявление против ближнего, и что сам Августин в природе обмана существенным считает намерение обмануть [28]. Цицерон также вопрос о правдивости в речах готов отнести к основаниям справедливости («Об обязанностях», кн. I).

3. Однако, по-видимому, указанное нами право может отменяться либо прямым согласием того, с кем мы ведем разговор, как, например, когда кто-нибудь заранее предупредит, что станет говорить неправду, а другая сторона на это согласится молчаливо или иным подобным предполагаемым способом, либо противопоставлением права, которое принадлежит другому лицу и которое согласно суждению всех имеет гораздо большую силу. Если это правильно понять, то нам во многом могут помочь соображения, которые немало послужили нам для согласования разногласий вышеприведенных мнений.

Доказательство дозволенности лжи по отношению к детям и безумным

XII. Во-первых, если ребенку или безумному сообщается что-либо имеющее ложный смысл, то тут, однако, нет обмана. Так, согласно общему мнению людей считается дозволенным:

Забавлять неосмысленный возраст дитяти (Лукреций).

И Квинтилиан сказал о детях: «Для их пользы мы измышляем многое». Дело в том, что так как у детей и безумных не имеется свободы суждения, то у них нельзя и нарушить такую свободу.

588             Книга третья

 

Или когда вводится в заблуждение тог. к кому речь не обращена или кого до-зволено обманывать, не прибегая к словам

XIII. 1. Во-вторых, всякий раз, когда речь обращается к тому, кто не поддается на обман, если третье лицо черпает отсюда ложное убеждение, то здесь нет никакого обмана. Нет тут обмана для того лица, к которому обращена речь, потому что свобода его остается неприкосновенной. Положение такого лица сходно с положением тех, кто понимает басни, которые рассказываются, или тех, к кому обращаются с фигуральной речью, так сказать «иронически» или «гиперболически»; подобная фигура, по словам Сенеки, ведет к истине путем обмана («О благодеяниях», кн. VII, гл. 23) [29], а у Квинтилиана соответствующий вымысел называется преувеличением. Нет тут обмана и для такого лица, которое слышит речь мимоходом, потому что к нему речь не обращена, с ним не ведется разговор, и оттого по отношению к нему у говорящего нет обязательства. Действительно, если лицо само составляет себе мнение о том, что говорится не ему, а другому, то оно должно вменять это мнение самому себе, а не другому. Коль скоро мы намерены судить правильно, то для него такая речь не есть речь, но представляет собой нечто, что может означать что угодно.

2. Следовательно, ни в чем не погрешили ни цензор Катон, ложно обещавший союзникам помощь (Тит Ливии, кн. XXXIV), ни Флакк, который рассказал другим, будто город взят штурмом Эмилием (Аппиан, «Война в Испании»), хотя в обоих случаях неприятель был этим введен в заблуждение. Нечто подобное сообщает Плутарх об Агесилае. Ведь тут врагам ничего не оказано; вред же, проистекший отсюда, есть нечто привходящее извне; его не воспрещено ни желать, ни причинять.

К такого рода речам Златоуст и Иероним [30] отнесли слова ап. Павла, сказанные им в Антиохии, в которых он порицает ап. Петра за чрезмерную склонность к иудейству. Полагают, Петру было понятно, что это было сказано не серьезно, но в виде снисхождения к слабости присутствующих.

Или когда речь обращена к тому, кто согласен подвергнуться обману таким образом

XIV. 1. В-третьих, всякий раз когда несомненно, что тот, к кому речь обращена, не жалуется на посягательство против свободы его суждения и, наоборот, даже благодарен за проистекшую от того некоторую пользу, тоже нет никакого обмана в тесном смысле, то есть нет преступного обмана. Подобно тому, не совершает похищения тот, кто в соответствии с предполагаемой волей собственника воспользуется принадлежащей последнему малоценной вещью, чтобы обеспечить ему тем самым большую выгоду.

Согласно всему, что непоколебимо установлено до сих пор, предполагаемая воля имеет силу волеизъявления. Потерпевший по своей воле вред, несомненно, не терпит правонарушения. Очевидно поэтому, что не виновен тот, кто утешает больного друга мнимой надеждой, как Аррия утешал Пэта после смерти его сына, о чем сообщает в «Письмах» Плиний [31]. Сходен случай, когда при неблагоприятном ходе сражения дух войска поднимает ложное сообщение и возбужденная этим слухом сторона обеспечивает себе победу и спасение, по словам Лукреция, «обманутый так не сдается».

2. Демокрит говорит: «При всех обстоятельствах, когда это полезнее, следует говорить правду». Ксенофонт пишет: «Друзей дозволено обманывать ради их блага». Климент Александрийский считает позволительным «прибегать ко лжи в качестве лекарства». Максим Тирский заявляет: «И врач обма-

Глава I      589

нывает больного, и полководец — свое войско, и рулевой — моряков; в этом нет ничего предосудительного». Основание приводит Прокл в толковании на Платона: «Ибо то, что хорошо, лучше истины».

К такого рода обману относятся у Ксенофонта [32] весть о приближении союзников («Воспоминания о Сократе», кн. IV), заявление Тулла Гостилия о том, что по его приказу войско из Альбы совершает движение с фланга; а также, по выражении) историков, «благодетельный обман» консула Квинкция об отступлении врага на одном крыле войска (Тит Ливии, XXXIV) и тому подобные случаи, встречаемые у историков. Следует, однакоже, заметить, что и при подобном образе действий стеснение свободы суждения тем незначительнее, чем оно кратко-временнее и чем быстрее обнаруживается истина.

Или когда говорящий пользуется правом, верховенства над своим под данным

XV. 1. В-четвертых, начальствующему свойственно, если ему принадлежит верховное право над всеми правами других [33], этим правом воспользоваться ради блага как собственного, так и государственного. Это самое, по-видимому, имел в виду Платон, разрешивший власть имущим говорить неправду («Государ ство», кн III) А поскольку он как будто склонен то присваивать врачам [34], то отнимать у них соответствующее право, такое противоречие, очевидно, нужно приписать тому, что сна чала он имеет в виду врачей, призванных для отправления их обязанностей государством, а затем — тех, кто притязает на это частным образом. Однако, тот же Платон правильно признает, что хотя богу и принадлежит верховное право над человеком, тем не менее богу не свойственен обман, ибо прибегать к этому является признаком немощи.

2. Пример невинного обмана, заслужившего даже похвалу Филона, встречаем, пожалуй, у Иосифа [35], который, повелевая в качестве наместника египетского царя, обвинил своих братьев сначала как якобы лазутчиков, затем как воров исключительно для вида, сам не веря подобному обвинению. Другой пример встречаем в лице Соломона, явившего образец божественной мудрости тем, что, обратись к женщинам, спорившим о ребенке, он выразил желание разрубить последнего на части, хотя действительные намерения его были далеки от этого и он хотел лишь присудить ребенка настоящей матери. Квинтилиану принадлежит изречение: «Иногда общее благо требует защиты чего-либо вопреки истине» (кн. И, гл. 18).

Если ввиду сложившихся обстоятельств иначе невозможно сохранить жизнь невиновного или тому подобное

XVI. В-пятых, возможен случай, когда жизнь невинного или что-нибудь подобное, равноценное тому, не могут быть спасены иначе или невозможно иначе отвратить другого от совершения бесчестного деяния [36]. Таков был поступок Гипермнестры, которая заслужила следующее одобрение:

Клятвопреступница достойная [37]

дева славная Навеки (Горации, «Оды», кн. III, XI)

Какие авторы полагают, что по отношению к врагам за ведомая ложь дозволена

XVII. 1. Гораздо очевиднее сказанного до сих пор то, что повсеместно утверждают мудрые, а именно — что врагу можно говорить неправду. Такое исключение по отношению к врагам из правила, воспрещающего ложь, допускают Платон («Государство», кн II), Ксенофонт («О воспитании Кира», кн. II, и «Воспоминания о Сократе», кн. V), Филон среди иудеев («О странствии Авраама») и Златоуст среди христиан («О свя-

590             Книга третья

щенстве», кн. I) [38]. Сюда же не лишне отнести обман осужденных ябеситов, о котором сказано в священном писании (I Самуил, XI), и сходный поступок пророка Елисея [39] (I кн. Царств, VI, 18 и сл.), и поступок Валерия Левина, хваставшегося убийством Пирра.

2. К третьему, четвертому и пятому приведенным выше соображениям относится место из толкования Евстратия, митрополита никейското, яа шестую яшигу «Этики Никомаха» Аристотеля: «Кто правильно рассуждает, тот не всегда говорит правду. Ибо может случиться, что кто-нибудь по зрелому размышлению придет к заключению относительно того, каким способом сообщить неправду об известном предприятии врагу, чтобы ввести его в заблуждение, или другу, чтобы предостеречь его от беды; история полна подобного рода примеров». И Квинтилиан полагает, что следует одобрить ложь, если приходится удержать разбойника от убийства человека или обмануть врага ради спасения родины; то, за что в иных обстоятельствах рабов нужно порицать, заслуживает одобрения в мудреце.

3. Иного мнения держится школа недавно минувших веков, избравшая себе руководителем почти во всем из древних авторов одного только Августина [40] (Фома Аквинский, II, II. вопр. 110, ст. ст. 1 и 3; Коваррувиас, на с. quamvls de pactis m. 6, p. I, § 5, № 15; goto, «О справедливости», V, вопр. 6, ст. 2, Толедо, кн. VI, гл. 21, и кн. V, гл. 58; Лессий. «О справедливости», кн. II, гл. 42, спорн. вопр. 9). Но та же школа допускает осуждаемые всеми подразумеваемые истолкования, которые столь отличны от общепринятых, что возможно усомниться, не предпочтительнее ли разрешить использовать неправду определенным лицам в указанных нами случаях или лишь в некоторых случаях из них (здесь я не берусь установить что-либо точно), чем эти толкования без разбора изымать из определения обмана. Например, в том случае, когда говорится: «Не знаю», это можно понять: «Не знаю, что сказать»; когда говорится: «Не имею», можно подумать, что это означает: «Не имею ничего дать тебе»; таковы же иные оговорки подобного рода, которые отвергает здравый смысл и которые, коль скоро они приняты, дают повод нам говорить об отрицании лицом того, что само оно утверждает, или об утверждении того, что им самим отрицается.

4. Верно, конечно, что нет ни одного слова, которое не допускало бы двойного понимания [41], так как все слова сверх так называемого основного смысла имеют еще другие вторичные значения [42], причем последние различны в соответствии с различными отраслями знания [43]; а некоторые слова употребляются также в переносном смысле и иным образом.

Я не стану, с другой стороны, оправдывать вымыслы тех, которые как бы опасаются слов, а не самих вещей и называют шуткой то, что произносится с самым серьезным видом и выражением.

Это не распространяется на обещания, даваемые на словах

XVIII. Следует, однакоже, иметь в виду, что сказанное нами о лжи нужно относить к утвердительным выражениям и, в частности, к таким, которые никому не вредят, кроме врага государства, и нельзя относить к заявлениям, содержащим обещания [44]. Ибо путем обещания, как мы только что указали, сообщается специальное и новое право тому, к кому обращено обещание; и мы покажем, что это имеет место и между врагами.

Глава I      591

даже при наличии у них враждебных действий, и не только в отношении явных, но и молчаливых обещаний, как, например, относительно вызова на переговоры. Мы покажем это там, где речь пойдет о соблюдении добросовестности на войне.

И на произнесение клятвы

XIX. Необходимо также здесь припомнить предшествующее рассуждение о произнесении клятвы как в подтверждение чего-либо, так и содержащей обещание чего-либо, а именно — что клятва имеет силу устранять всякого рода возражения, связанные с личностью того, с кем ведутся переговоры, так как тут приходится иметь дело не только с человеком, но и с божеством, перед которым мы обязываемся нашей клятвой, хотя бы даже от того не может возникнуть никакого права в пользу человека. Там же мы высказали еще то, что при произнесенной клятве в извинение обмана отнюдь не допускается любое истолкование слов, явно не общеупотребительное, как это бывает при произнесении других слов, но требуется исключительно истина в том смысле, который, как надо полагать, понятен всякому добросовестному слушателю, так что явно злостно нечестие тех, кто не колеблется вводить в заблуждение с помощью клятвы взрослых людей, как каких-нибудь ребят в игре в шашки.

Великодушно, одчакоже, и более свойственно христианской простоте воздержи ваться даже от об чанов врага; что поясняется подходящими примерами

XX. 1. Нам известно, далее, что известного рода обманы, которые, как мы сказали, допустимы, отвергаются некоторыми народами и отдельными людьми; это, однако, происходит не в силу служения справедливости, но вследствие некоей исключительной высоты духа, а иногда — и вследствие уверенности в своих силах. У Элиана приводится изречение Пифагора о том, что человек двумя путями легче всего приближается к богу, а именно — всегда говоря правду и оказывая людям благодея-лия. А у Ямвлиха правдивость именуется проводником ко всевозможным благам божественным и человеческим. У Аристотеля («Этика Никомаха», кн. IV, гл. 8) говорится, что «великодушный любит высказывать истину свободно». У Плутарха читаем: «Ложь свойственна рабскому состоянию» [45]. Арриан о Птоломее (кн. I) пишет: «Ему, как царю, лгать позорнее, чем любому гражданину». У него же приведены (кн. VII) слова Александра: «Не следует царю обращаться к подданным с чем-нибудь иным, кроме правды». Мамертин о Юлиане говорит: «Удивительно в нашем государстве согласие мысли и слова. Он не только считает ложь чем-то низменным и малодушным, но и рабским пороком — и правильно, ибо лживыми людей делает нужда или же страх, император же, снисходящий до обмана, не сознает величия своей судьбы». У Плутарха воздаются похвалы Аристиду: «Дух, которому присуще моральное постоянство и преданность справедливости, обмана же избегавший даже в шутку». Об Эпаминонде Проб говорит: «... до такой степени преданный истине, что не опускался до лжи даже в шутку».

2. Сказанное тем более должно соблюдаться на самом деле христианами, потому что им не только вменена в обязанность простора (евангелие от Матфея, X, 16), но и воспрещено пустословие (евангелие от Матфея, XII, 36), и в пример ставится тот, чьи уста не изобрели лжи. Лактанций пишет: «Таким образом, путник правдивый и справедливый не произнесет стиха Луцилия:

Лгать не годится друзьям и близким знакомым,

592             Книга третья

но предпочтет не обманывать даже врага и чужого и никогда не допустит того, чтобы язык, этот выразитель души, расходился с чувством и мыслью». Таков в трагедии Софокла «Филоктет» Неоптолем, «отличающийся великодушной простотой», как правильно заметил Дион Прусийский, и ответивший Улиссу на увещание прибегнуть к хитрости:

Я, слушая внушения Лаэртида,

Исполнить откажуся многое

Не рождены для хитростей ни я,

Ни мой родитель, как передают [46];

Готов скорее силой, чем обманами

Вернуть назад добытое

Еврипид в трагедии «Рес» заявляет:

Великодушный тайно наносить

Не станет смерть

3. Так, Александр отказался добиться победы хитростью. А Полибий (кн. IX) сообщает, что ахеяне ужасались прибегать против врагов к каким бы то ни было хитростям, потому что они считали прочной только такую победу, которая, выражаясь словами Клавдиана:

Дух врагов покоряет, сломив их отвагу.

Таковы были и римляне почти до самого конца второй Пунической войны. Элиан пишет: «Римлянам свойственна доблесть, им не подходит одерживать победу хитростью и коварством». Оттого кргда македонский царь Персей обманулся в надежде на мир, то старейшие сенаторы отказались одобрить римские хитрости, ибо предки никогда не кичились тем, что вели войны преимущественно хитростью, а не доблестью, не прибегали ни к изворотливости пунийцев, ни к коварству греков, у которых обмануть врага считалось большей доблестью, чем превзойти силой. Затем они прибавили следующее соображение: «Иногда в настоящее время хитрость предпочтительнее доблести; но только тот считается покоренным окончательно, кто вынужден признать, что победа над ним одержана не искусством, не случайно, а благодаря превосходству сил в справедливой и благочестивой войне».

Мы читаем также в «Летописи» Тацита (кн. II) о последующем времени: «Римский народ не отмщает своим врагам ни хитростью, ни тайно, но открыто и с оружием в руках». Таковы были и тибаронейцы, которые уславливались с неприятелем даже о месте и времени сражения (схолиаст, на кн. II Аполлония). Мардоний у Геродота сообщает то же самое о греках его времени.

Нам не следует вызывать кого-либо на нечто такое, что нам дозволено, ему же не дозволено

XXI. Сюда относится также и то правило, что не следует другого ни понуждать, ни побуждать делать то, что ему воспрещено [47]. Примерами могут послужить следующие случаи: подданному нельзя умерщвлять своего царя или сдавать города без общего согласия, или грабить граждан. К этому не полагается, стало быть, и побуждать подданного, пребывающего в подобном состоянии. Ибо каждый, кто подает другому повод совершить преступление, тот сам виновен в преступлении.

Нельзя привести в качестве возражения, что такого рода деяние, как убийство врага, для того, кто побуждает соответ-

Глава I      593

ствующее лицо совершить злодеяние, является законным. Ему дозволено выполнить это, но не таким способом. Удачно сказано у Августина: «Безразлично, сам ли кто-нибудь дозволяет преступление или предоставляет совершить его другому ради себя».

Тем не менее дозволено пользоваться добровольно предложенными услугами

XXII. Иначе обстоит дело, если кто-нибудь воспользуется не вызванным с его стороны, а добровольным действием преступника для совершения дозволенного действия (L. Tranefugam. D. de acq. rerum dom.), потому что тут нет нарушения справедливости, как мы доказали это в другом месте примером самого бога [48]. «Перебежчика мы принимаем по праву войны», — говорит Цельс; не противоречит праву войны дать возможность перебежчику с неприятельской стороны предпочесть для себя нашу сторону [49].

Тому же учит нас Менандр Протектор.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Хорошо сказал Августин (посл. LXX к наместнику Бонифацию): «Дабы сохранить веру среди самых войн (или тебе есть надобность заниматься этим?), ищи мира». И еще (посл. CCV): «Будь даже во время войны миротворцем». О соблюдении справедливости в ведении войны имеется отличное рассуждение Велисария. обращенное к воинам и приведенное у Прокопия («Война с вандалами». кн. I). Орозий (кн. VII) пишет: «Вот каким образом можно достигнуть соглашений в гражданских войнах, если их и невозможно избегнуть». Он же о Феодосии говорит: «От основания Рима называют одну лишь войну, как предпринятую в силу справедливой необходимости, так и довершенную с божественным благоволением, в которой ни сражение не вызвало большого избиения, ни победа не имела последствием кровопролитного отмщения».

[2] Смотри по этому вопросу у Фомы Аквинского (II, I. вопр. 73, ст. 8) и у Молины (трактат II, спор 121).

[3] В Афинах контрабанда — «предметы, которые воспрещено вывозить», а именно — лен, меха, лес, воск, смола (схолиаст на Аристофановы комедии «Облака» и «Всадники»).

[4] Смотри Паруту (кн. VII).

[5] Смотри примеры в общей войне против египтян, сарацин и прочих; С. ult. de transactionibus С. significavlt de ludaels; обильны данными об иудеях и С. I, lib. V, Extravag. de ludaels.

На итальянском языке издана книга «О морском консульстве», там приведены постановлелия императоров греческих и германских, королей Франции, Испании, Сирии, Кипра и Балеарских островов, венецианцев и генуэзцев.

В разделе CCLXXIV этой книги обсуждаются спорные вопросы такого рода и устанавливаются следующие правила. Если и корабль, и груз принадлежат неприятелю, то дело совершенно ясно: первое и второе приобретает капер. Если же корабль принадлежит государству, соблюдающему мир, а груз неприятелю, то корабль может быть принужден воюющей стороной сложить груз в каком-нибудь порту, подлежащем ее юрисдикции, однакоже, стоимость провоза груза следует возместить хозяину корабля. С другой стороны, если корабль будет неприятельский, а груз нейтральный, то или нужно договориться о стоимости корабля, или, коль скоро погрузившие товар не желают договориться, их можно заставить проследовать с кораблем в какой-нибудь порт, подлежащий юрисдикции задержавшей стороны, и заплатить последней за пользование кораблем.

Когда голландцы в 1438 году воевали с г. Любеком и прочими городскими республиками, расположенными в бассейне Балтийского моря и по Эльбе, многолюдная палата сословных представителей постановила решение относительно найденного даже на неприятельских кораблях груза, явно принадлежащего другим, в том смысле, что таковой не признавался законным призом; это правило превратилось в закон. Так же полагал и датский король, отправивший в 1597 году к голландцам и их союзникам посольство, дабы добиться свободы мореплавания для своих граждан и доставки грузов в Испанию, с которой голландцы вели тогда ожесточенную войну. У французов всегда соблюдалась свобода перевозки грузов мирными народами даже к тем, кто находился во враждебных отношениях с Францией, и настолько широко, что часто сами неприятели скрывали и свое имущество под чужим именем; это видно из эдикта 1543 года; главы XLII, возобновленной в эдиктах 1584 и следующих за тем годов. Указанными эдиктами ясно предусмотрено разрешение дружественным Франции народам вести торговлю во время пойны. но лишь на своих кораблях, с помощью своих людей; направлять куда им угодно корабли и товары, лишь бы товары не были предметами военного снаряжения, способствующими деятельности неприятеля. В противном случае, французам дозволено захватить подобного pofia предметы снаряжения уплатив за них справедливое вознаграждение. Здесь необходимо заметить, во-первых, что по смыслу таких законов даже предметы военного снаряжения не конфискуются как призы, и, во-вторых, что в тем большей мере от этого освобождены невоенные товары.

Я не стану отрицать того, что иногда северные народы присваивали себе иные права, но обычаи видоизменялись скорее сообразно с обстоятельствами времени, нежели согласовались с правилами вечной справедливости. Так, когда англичане ввиду ведения ими войн вздумали воспрепятствовать датчанам вести торговлю, то вследствие этого между ними возгорелась неудачная для англичан война, в результате которой датчане обложили их данью, откуда идет название «датские деньги», название, сохранившееся, несмотря на изменившееся основание, вплоть до времен Вильгельма, положившего начало ныне царствующему дому в Англии. Об этом сообщает весьма заслуживающий доверия Де Ту в истории 1589 года. Далее, Елизаветой, мудрейшей королевой Англии, в 1575 году были отправлены в Голландию послами Вильгельм Винтер, из сословия рыцарей, и Роберт Беал, канцлер королевского совета, с грамотами, в которых провозглашалось, что Англия не может больше терпеть, чтобы Соединенные провинции в самый разгар их войны с Испанией задерживали английские корабли, плывущие в испанские порты. Ван Рейд передает это в «Истории Дании» под годом 1575. а британец Камден под следующим годом. Когда же англичане стали сами врагами испанцев, они вздумали нарушить права плавания германских городских республик в Испанию; что они поступили так не в силу бесспорного права, это следует из писаний противников каждого из обоих народов, заслуживающих прочтения для ознакомления с таким спорным вопросом. И нужно заметить, что сами англичане признались, что их писания составлены в их пользу, приводя главным образом в защиту своей правоты два соображения, а именно — что в Испанию германцы перевозили предметы военного снаряжения и что подобному образу действий противоречат старинные соглашения.

Сходные соглашения впоследствии заключили также голландцы и их союзники с жителями г. Любека и их союзниками в 1613 году, договорившись о том, чтобы ни те, ни другие не дозволяли неприятельским подданным торговать в своих пределах и чтобы не помогать неприятелям ни деньгами, ни солдатами, ни кораблями, ни жизненными припасами. Позже, в 1627 году, между шведским и датским королями был заключен договор о прекращении датским королем всякой торговли с жителями Данцига, неприятелями шведов, и о воспрещении прочим врагам шведов провоза товаров по Зундскому проливу, за что король Дании выговорил себе в свою очередь известные выгоды.

Но это — договоры особые, откуда нельзя вывести никаких общих обязательств, распространяемых на всех. Германцы в своих писаниях утверждали, что соответствующими договорами воспрещен провоз не всякого рода товаров, но лишь тех, которые однажды уже были ввезены в Англию или приобретены в Англии И не только германцы возражали англичанам на запрет ими всякой торговли с их неприятелями. Польша также, отправив с этой целью своего посла, жаловалась на нарушение Англией права народов, поскольку по случаю войны Англии с Испанией Польша лишилась свободы торговых сношений с Испанией. Об этом сообщают упомянутые нами Камден и Ван Рейд под годом 1597.

После заключения Вервинского мира с Испанией английская королева Елизавета, продолжая вести войну с Испанией, запросила короля Фракции о том, возможно ли производить осмотр французских кораблей, идущих в Испанию, дабы там случайно не скрывалось военное снаряжение, но получила отказ на том основании, что такой образ действий способствовал бы грабежу и нарушению торговых сношений. И по соглашению, заключенному англичанами с голландцами и их союзниками в 1625 году, было решено предложить прочим народам, заинтересованным в ослаблений могущества Испании, воспрещение торговых сношений с Испанией и, если они не согласятся на это, производить осмотр кораблей во избежание провоза военной контрабанды; в остальном же было решено не задерживать ии кораблей, ни грузов и не причинять никакого ущерба нейтральным государствам. В том «се году случилось, что некоторые граждане Гамбурга отправились в Испанию яга корабле, нагруженном преимущественно военным снаряжением; это снаряжение англичане задержали, а за прочий грхз уплатили его стоимость. А когда англичане хотели конфисковать французские -корабли, плывущие в Испанию, то французы заявили, что не потерпят этого.

Следовательно, правильно сказано у нас, что начинающие • военные действия должны объявлять о том нейтральным государствам и предлагать им прекратить торговлю с врагом, что признали также и сами англичане, которые поступали таким образом. Пример соответствующего объявления приведен у Камдена под 1591 и 1598 годами. Однако такого рода объявления учитывались не всегда, но в зависимости от условий времени и места Так, в 1458 году городская община Любека не подумала подчиниться объявлению, сделанному ей Данцигом, о прекращении торговли с неприятелями Данцига — жителями Мальме и Мемеля. Не в большей мере голландцы в 1551 году согласились подчиниться, когда любекская городская община объявила им, чтобы они воздержались от торговли с датчанами, с которыми она находилась во враждебных отношениях. А в 1522 году, когда между датчанами и шведами велась война, на требование датчан, обращенное к Ганзейским городам, прекратить торговые отношения со шведами некоторые из этих городских общин, нуждавшиеся в дружбе с датчанами, согласились соблюдать указанный обычай, другие же — нет. Голландцы в разгар войны между шведами и польским королем не захотели прервать торговые сношения ни со Швецией, ни с Польшей. Французам они всегда возвращали обратно корабли, задержанные голландскими кораблями, когда те возвращались из Испании или отправлялись в Испанию, с которой голландцы находились в состоянии войны. Смотри речь Людовика Сервина, в то время адвоката короля, произнесенную им в 1592 году по делу гамбургских граждан.

Те же голландцы, однакоже, не разрешили англичанам провоза грузов в Дюнкерк, к которому направили свой флот, подобно тому как жители Данцига в 1455 году объявили голландцам, чтобы они не привозили ничего в город Кенигсберг, по сообщению Каспара Шютца в его «Истории Пруссии». Добавь сюда «Решения» (XLVII, 2) Кабедо и трактат Серафима Фрейтаса «О справедливой власти португальцев в азиатских владениях», где он приводит мнения других авторов.

[6] Многое по этому вопросу имеется у ученейшего мужа Яна Мерса в «Истории Дании» (кн. кн. I и II), из которой можно убедиться в том, что любекская городская община и императоп поддерживали свободу торгрвли, против чего были датчане. Смотри также Кранца, «История вандалов» (кн. XIV); Де Ту, «История» под годом 1589 (XCVI); Камдена, кроме уже указанных мест, под годами 1589 и 1595, где излагается спор между англичанами и Ганзейским союзом.

[7] Лишь немногим отличается то, что сообщает о Помпее Плутарх в «Истории войны с Митридатом»: «Он поставил сторожевые посты для наблюдения за торговцами, плывущими по направлению к Босфору; задержанным же грозила смертная казнь».

[8] Так же сказано у Виргилия («Энеида», кн. XI) и у Саллюстия, которого цитирует Сервий.

[9] Сходно с этим изречение Мохаммеда: «Сражения требуют обмана». У Виргилия говорится, что Марсу сопутствуют гнев и козни. На это Сервий замечает: «Он является в сопровождении не только доблести, но и козней».

[10] Плутарх сравнивает его с Суллой, в лице которого, по словам Карбона, были соединены лев и лисица.

[11] И в псалме, стих «Потеряешь всех»: «Одно лгать, другое — скрывать истину» (приводится у Грациана, causa XXIII, quaest. II).

[12] Смотри у Златоуста, «О священстве» (кн. I).

[13] «Он пожелал скрыть истину, но не лгать» (Августин, «На книги Бытия», вопр. XX; приведено у Грациана, causa XXII, quaest.

[14] Плиний о народе Эфиопии (кн. VI, 30) говорит: «У некоторых кивки и телодвижение заменяют речь». Смотри tuae fraterm-tati de Sponsallbus.

[15] «He знаками букв, — по его словам, — но речью, которую выражают буквы, мы обязываемся, поскольку угодно, чтобы не меньшее значение имело то, что обозначает письмо, нежели, что выражается словами, произносимыми языком». Весьма глубоко философски сказано «угодно» для выражения того, что здесь означает «по соглашению».

[16] Смотри Августина, «О христианском учении» (кн. II, гл. 24)

[17] Как в поступке Михола (I Самуил, XIX, 16).

[18] Так следует это называть, а не «обманом», по словам Златоуста в указанном уже произведении «О священстве» (кн. I). Он же в толковании «На послание первое ап. Павла к корфинянам» (IV. в) пишет: «Это была не ложь, но некоторое отступление или отклонение». Далее (IX, 20): «Ибо ведь, чтобы уподобить себе тех, кого .он хотел изменить, он уподобился им, но не в самом деле; и он поступал так же, как они, но не с тем же намерением и не с тем же расположением». Можно привести здесь также притворный гнев Давида.

[19] Ириней на основании древнего установления священства научал и наставлял: «Чего не порицает священное писание, того мы не должны обвинять» (место заимствовано из кн. VI, гл. 50).

[20] В надлежащем случае, как говорит Донат («На «Братьев», IV, 3): «И говорить неправду вовремя правильно, полагают некоторые, писавшие об обязанностях». Цицерон («В защиту Кв. Лигария») называет такую ложь «честной и милосердной».

[21] «Только намерение сообщает языку преступный характер»: «Никого не следует осуждать за обман, кто говорит неправду, считая ее за истину, потому что он отнюдь не обманывает, но сам обманывается». Эти слова принадлежат Августину («На слова апостола», XXVIII; «Руководство» XXII; приведены у Грациана. causa XXII. quaest. I).

[22] Так убедительно говорил Авраам со своими слугами, как полагает и доказывает Амвросий, которому следует Грациан (post. с. si quaellbet, dicta causa XXII, quaest. II).

[23] Тот же Тацит в «Истории» (кн. Ill) говорит: «Он пользовался двусмысленными выражениями, чтобы затем толковать свои слова сообразно своим интересам». И еще: «Он строил фразы так, чтобы в зависимости от обстоятельств было возможно избегать неблагоприятных и пользоваться благоприятными последствиями».

[24] У нас есть еще и такое изречение: «Дозволено говорить двусмысленно ради благой цели». Это правило приводит ученейший Манассия Бен-Израиль в своем «Миротворце» (вопр. XXXVII). Златоуст («О священстве», кн. I) пишет: «Обманщиком по правде называется тот, кто прибегает к таким двусмысленным выражениям, чтобы повредить кому-нибудь, а не тот, кто пользуется двусмысленностью для благой цели».

[25] У Филона («О житии Моисея») сказано: «Я говорю, что в вещах, относящихся к религии, даже те, кто имеют привычку в прочих делах лгать, не могут избегнуть говорить истину. Ибо ведь истина есть спутница бога». Августин (посл. VIII) пишет: «Один вопрос — в том, следует ли доброму мужу иногда прибегать ко лжи; а другой — в том, следовало ли автору священного писания говорить неправду». Смотри ниже, § XV.

[26] Эсхил в «Прометее» говорит:

Скажу подробно, что желаешь выслушать.

Прямою речью, не хитросплетенною,

Как принято друзьям по правде говорить.

[27] Оттого у евреев говорится «скрывает сердце» о том, кто отнимает у кого-либо возможность познания известных вещей (кн. Бытия, XXXI, 20, 26, 27, с коммент. Онкелоса и версией Семидесяти; раввин Давид, «Книга о корнях»; раввин Саломон, коммент. на Абен-Эзра).

[28] Также Лактации («Наставления», кн. VI, гл. 18): «Да не будет лгать никогда, дабы обмануть других или им повредить».

[29] «Он утверждает невероятные вещи, чтобы достигнуть вероятного» (Сенека, там же).

[30] Добавь Кирилла, слово «Против Юлиана» (кн. IX, в конце). Немного иначе полагает Тертуллиан в слове «Против Маркиона» (кн. кн. I и III).

[31] В «Письмах» Плиния (кн. III, гл. 16).

[32] «И Агесилай, прибыв в Вэотию и узнав, что Писандр побежден в морском сражении Фарнабазом и Кононом, повелел воинам своим говорить обратное и, выступив с венком, принес торжественное жертвоприношение в честь победы» (Плутарх, жизнеописание Агесилая).

[33] Во второй песне «Илиады» Агамемнон, вождь греков, говорит:

Раньше других испытаю речами данаев по праву.

Убеждая поспешно бежать с кораблями, обитыми медью.

[34] Примеры врачей приводит Златоуст в цитированном уже произведении «О священстве» (кн. I).

[35] «Когда, — по словам Кассиодора («О дружбе»), — путем разумной притворной строгости он обвинял своих братьев в преступном шпионаже».

[36] Августин («На Псалмы», V; приводится у Грациана, causa XXII, quaest. II, с. Ne quls): «Ибо существуют двоякого рода обманы, в которых нет большой вины, но только они не совсем свободны от прегрешения, а именно — когда мы или шутим, или обманываем ближнего в его интересах. Первый вид, однакоже, то есть обман.

По природе никто, кроме правопреемников, не ответственен по чужим сделкам в виде шутки, не опасен, потому что не вводит в заблуждение никого; ведь тот, к кому речь обращается, знает, что говорится это в шутку. Второй вид оттого мало опасен, что содержит в себе некоторое благоволение».

Тертуллиан («О девстве») среди проступков повседневного обихода, которым подвержены все мы, называет обман в силу необходимости.

[37] На это схолиаст замечает: «Пристойно Ибо прекрасно лгать ради справедливости». Сходно с этим следующее место у Златоуста о Рахаве: «О прекрасная ложь, о похвальный обман — не из мена религии, но охрана истины!». Или по другим изданиям — «охрана истинного благочестия». Августин, говоря о египетских повивальных бабках, восклицает. «О глубокое чувство человечности! О благочестивый обман ради спасения живых существ». Тех же повивальных бабок хвалит и даже верит в вечные награды им Иероним в толкованиях «На Иезекииля» (XXVII) и «На Исайю» (LVI). То же находим у Амвросия («К Сиагрию». VI) и Августина («Против лжи», «К Козенцию», XV), который, как обычно, допускает колебания.

Тостадо отрицает наличие в этом греха; Августин («На Исход». II), Фома Аквинский (II, II, вопр. 110. ст. 55, и отв. 4) и Каэтан (толк, на указ. соч. Фомы Аквинского) сомневаются. Смотри, если есть досуг, также у Эразма в «Похвале глупости» и у ученейшего Маса толкование «На Иисуса Навина» (гл. II. 5).

[38] Он высказывается следующим образом: «Если подвергнуть рассмотрению деяния знаменитейших полководцев, то окажется, что большинство их побед является делом военной хитрости и что больше заслуживают похвалы поступающие так, нежели те, кто одержали победы открытой силой».

[39] Другой сходный пример того же Елисея имеется в книге Н Царств (VIII, 10), согласно поправке массоретов, то есть согласно еврейскому тексту, чему следует латинский перевод — Вульгата

[40] Возражения против последнего мнения этого отца по дан ному предмету написал аббат Руперт.

[41] Это мнение отстаивает стоик Хризипп у Авла Геллия (кн XI, гл. 12). И Сенека («О благодеяниях», кн. II, гл. 34) пишет: «Огромно число вещей безымянных, которые мы обозначаем не собственными именами, а чужими и переносными».

[42] Августин в слове «Об учителе» говорит: «Мы не нашли ни какого знака, который, кроме обозначаемых им предметов, не про буждал бы идею себя самого».

[43] Смотри выше, примечание к § X.

[44] Это различал также Агесилай и с ним Плутарх: «Нарушение договоров есть пренебрежение к богам. Кроме того, введение в заблуждение словами неприятеля не только справедливо, но заслужи вает славы и обеспечивает удовольствие с выгодой».

[45] Филон в книге «О свободе каждого добродетельного» пишет: «Оттого тех, которые двуязычны и лживы, существует обычай называть «несвободными» и «людьми рабской души».

[46] Ахиллес, о котором Гораций («Оды», IV, VI) говорит так

Не был заперт во чреве коня.

Посвященном Минерве; коварно

Не напал на троян и обширный Двор Приама.

Но открыто грозен врагам

И так далее, на что схолиаст замечает: «Ахиллес никогда не сражался с помощью обмана, а всегда открыто, полагаясь на свою доблесть». Эта всем известная уверенность в своей доблести совершенно согласуется с тем, что мы сказали в начале данного параграфа

[47] Тому же учит и Маймонид- («Халакот тубал» гл V разд 10)

[48] В кн. II, гл XXVI, § V.

[49] Таких не следует выдавать иначе, кроме как по мирному договору; как, например, по миру между Филиппом, этолиянами и Антиохом (Полибий. «Извлечения о посольствах, IX, XXVIII, XXXV).










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.