Предыдущий | Оглавление | Следующий

По своему типу «правопонимание», предложенное Вышинским и принятое совещанием, является легистским, поскольку — с точки зрения традиционного критерия различения и соотношения «права и закона» — в его основе лежит отождествление «права» и «законодательства» («действующего», «позитивного» права, обобщенно — «закона»). Такое отождествление прямо и откровенно признавалось и утверждалось Вышинским. «Право, — писал он, — совокупность или система правил (законов), имеющих своим назначением заботу о подчинении членов общества «общим условиям производства и обмена», т.е. о подчинении господствующим в данном обществе классовым интересам»[1].

176 Раздел III. Формирование и развитие теории права и государства

Распространенные характеристики подхода Вышинского и его последователей как «нормативного», «нормативистского» и т.п. нельзя признать адекватными независимо от целей их использования. Дело прежде всего в том, что «правила поведения» («норма») как политико-властное установление и регулятор в определении Вышинского — это нечто совершенно иное, нежели норма социальной солидарности в социальном нормативизме Л. Дюги или норма долженствования в нормативизме Г. Кельзена.

Норма, согласно Дюги, зависит не от государства, а от факта социальной солидарности (включая и солидарность разных классов) в обществе[2]. Правовой характер власти и законов зависит от их соответствия социальной норме (норме социальной солидарности).

Своя внутренняя объективная логика трактовки права как системы норм долженствования, восходящей к «основной норме», присуща нормативизму Кельзена[3]. Кстати, именно поэтому всякое государство, согласно его нормативизму, оказывается «правовым порядком» и «правовым государством»[4].

Разумеется, подход Вышинского к норме, к праву как совокупности правил поведения (или «норм»), к государству, к соотношению государства и права, к их функциям, назначению и т.д. абсолютно исключал нормативизм в духе Дюги или Кельзена. Для него «правовые нормы» — любые субъективные и произвольные творения власти, ее приказы и установления, так что у него речь, скорее, идет о потестаризме (от лат. potestas — сила, власть), чем о нормативизме.

На отличии своего подхода от нормативизма настаивал и Вышинский, поясняя это следующим образом: «Наше определение ничего общего не имеет с нормативистскими определениями. Нормативизм исходит из абсолютно неправильного представления о праве как о «социальной солидарности» (Дюги), как норме (Кельзен), исчерпывающей содержание права, независимо от тех общественных отношений, которые определяют в действительности содержание права. Ошибка нормативистов заключается в том, что они, определяя право как совокупность норм, ограничиваются этим моментом, пони-

Глава 2. Юриспруденция в России     177

мая самые нормы права как нечто замкнутое в себе, объясняемое из самих себя»[5].

У Вышинского же акцент сделан именно на приказах правящей власти. Ссылки при этом на обусловленность права способом производства и т.д. оставались пустыми словами. Главное в подходе Вышинского состоит в толковании права как принудительного инструмента, средства в руках власти для осуществления диктатуры путем соответствующего регулирования поведения людей. Характеризуя право как «регулятор общественных отношений», он поясняет: «Наше определение исходит из отношений господства и подчинения, выражающихся в праве»[6]. Напомнив слова Сталина о том, что «нужна власть, как рычаг преобразования», Вышинский продолжал: «Советское право и есть один из рычагов этого преобразования. Рычаг этого преобразования — государственная власть, а право в руках государственной власти есть, так сказать, рычаг этого рычага преобразования»[7].

Как «правила поведения», так и в целом право в качестве регулятора носят в подходе Вышинского властно-приказной, принудительный характер[8]. Показательно в этой связи его отношение к предложению Н.Н. Полянского определить право как «совокупность приказов и запретов». Не возражая по существу против приказного смысла и содержания советского права, Вышинский, однако, отклонил предложение Полянского по формально-терминологическим соображениям. «Нельзя, — пояснял он, — говорить, что право — совокупность приказов, так как под приказом наша Конституция понимает распоряжение наркомов. По Полянскому выйдет так, что право есть совокупность наркомовских приказов...»[9]. По сути дела же, согласно позиции Вышинского, приказами являются и другие властные акты (законы, указы, распоряжения, инструкции и т.д.).

С новых позиций (отождествление права и закона, их приказной характер и т.д.) Вышинский интерпретировал и марксистское положение о буржуазном «равном праве» при социализме. Поскольку он полностью игнорировал своеобразие и

178 Раздел III. Формирование и развитие теории права и государства

специфику права (принцип формального равенства и т.д.), в его трактовке проблема буржуазного права при социализме подменяется вопросом о действии в течение какого-то времени некоторых из старых (буржуазных) законов после пролетарской революции. «Но если «сразу», на другой день после захвата пролетариатом власти, пролетариат вынужден в известной мере пользоваться старыми законами и старыми нормами права, ибо других нет, — писал он, — то значит ли это, что так будет и через год и через 5, 10 и 20 лет? Нет, не значит»[10].

Декреты и другие акты диктатуры пролетариата — это и есть, по Вышинскому, новое «советское социалистическое право», которое приходит на смену буржуазному праву.

Вышинский при этом, конечно, замалчивал (как, впрочем, и критикуемые им авторы 20—30-х годов), что в соответствии с цитируемыми им положениями Маркса и Ленина о буржуазном праве при социализме никакого послебуржуазного (нового, пролетарского, социалистического и т.д.) права быть не может.

Если отбросить демагогические ухищрения Вышинского, то суть его определения права состоит в том, что право — это приказы диктаторской власти.

Навязывая всем подобное радикальное отрицание права под ширмой нового «определения права», он при этом иезуитски рассуждал: «Такой вопрос, разумеется, не решается простым голосованием, принятием резолюции. Но общее мнение специалистов-юристов нужно сформулировать. Нужно иметь то, что называется communis opinio doctorum — общее мнение ученых».

Особое внимание на совещании 1938 г. было уделено безудержному восхвалению и своеобразной юридической канонизации работ и положений Сталина. В своем приветствии Сталину участники совещания, в частности, отмечали: «В качестве важнейшей задачи Совещание поставило перед всеми научными работниками-юристами самое глубокое и тщательное изучение богатейшего научного наследия Маркса-Энгельса-Ленина, самое глубокое и тщательное изучение Ваших трудов, дающих непобедимое научное и идейное оружие для разрешения всех вопросов науки о государстве и праве». Под этим углом зрения были определены и задачи «подготовки многочисленных кадров советских юристов сталинской эпохи, эпохи Сталинской Конституции победившего социализма и подлинного демократизма»[11]. И надо признать, что «многочисленные

Глава 2. Юриспруденция в России     179

кадры советских юристов сталинской эпохи», как говорится, правильно поняли эти установки и активно проводили их в жизнь на всех участках «правового фронта».

Приказное «правопонимание», одобренное «с подачи» Вышинского совещанием 1938 г., полностью и без всякого исключения господствовало в советской литературе вплоть до второй половины 50-х годов, когда после критики «культа личности Сталина» на XX съезде КПСС появилась некоторая возможность высказать какую-либо иную точку зрения по проблематике понятия и определения права.

Такой насильственный монополизм в науке означал лишение ее самостоятельного, объективно-исследовательского, познавательного, собственно научного статуса, превращение ее в служанку тоталитарной власти, в послушного и безоговорочного апологета антиправового законодательства и неправовой практики.

И в общетеоретических работах, и в области отраслевых юридических дисциплин почти дословно повторялась (в той или иной редакции) дефиниция Вышинского, воспроизводились все основные положения соответствующих подходов к праву и государству[12].

Этот тип понимания, определения и трактовки «права» по существу сохранился и после того, как с начала 60-х годов по аналогии с «советским социалистическим общенародным государством» стали говорить о «советском социалистическом общенародном праве». На XXII съезде КПСС в 1962 г. утверждалось, что на современном этапе, когда социализм победил не только полностью, но и окончательно, когда советское общество вступило в период строительства коммунизма, диктатура пролетариата в СССР с точки зрения внутреннего развития перестала быть необходимой. Социалистическое государство, которое возникло как государство диктатуры пролетариата, на современном этапе, говорилось в решении съезда, превратилось в «общенародное государство»[13].

180 Раздел III. Формирование и развитие теории права и государства

Но положения о переходе от государства и права диктатуры пролетариата к общенародному государству и праву носили, по существу, декларативный и пропагандистский характер, поскольку некоторые изменения в политическом режиме, законодательстве, хозяйственной, духовной жизни страны и в целом мероприятия по «преодолению последствий культа личности Сталина» фактически не затронули социальные и экономические характеристики общества, фундаментальные принципы, функции и структуры диктатуры пролетариата и его репрессивно-приказной регулятивной системы. И в условиях декларированного перехода к «общенародному государству и праву» в советской юридической науке, за очень редким исключением, продолжали господствовать слегка словесно модернизированные, но по существу прежние представления о праве вообще и советском социалистическом праве как совокупности (или системе) правил поведения (норм), установленных государством и обеспеченных его принуждением[14].

Позитивное отношение к «правопониманию» образца 1938 г. присутствовало и в ряде работ времен перестройки[15].

Живучесть и господствующие позиции этого «правопонимания» в советской юридической науке были обусловлены в конечном счете большой внутренней адекватностью этого подхода к «праву» социально-исторической ситуации отсутствия какого-либо действительного права в условиях победившего социализма, всестороннего и полного утверждения социалистического тоталитаризма, монополизации всей власти в руках одной бессменно правящей партии. Именно с помощью такого «правопонимания» легче и удобнее всего можно было выдавать за «право» приказные, партийно-политические и идеологические установки, «нормы» и «правила» коммунистической диктатуры, которая под вывеской «административно-командной системы» (а это лишь несколько от времени вылинявшая и ослабевшая,

Глава 2. Юриспруденция в России     181

внешне отчасти измененная и подновленная, словесно общенародная, но по существу та же самая диктатура пролетариата) дожила до начала 90-х годов.

Правда, уже с середины 50-х годов некоторые юристы старшего поколения — в противовес «узконормативному» определению права — стали трактовать право как единство-правовой нормы и правоотношения (С.Ф. Кечекьян, А.А. Пионтковский) или как единство правовой нормы, правоотношения и правосознания (А.К. Стальгевич, Я.Ф. Миколенко)[16].

При это правотугношение (и связанное с ним субъективное право — в трактовках Кечекьяна и Пионтковского) и, соответственно правоотношение и правосознание (согласно Стальгевичу и Миколенко)[17] предстают как реализация и результат действия «правовой нормы», производные от нее формы и проявления права. Исходный и определяющий характер «правовой нормы», т.е. нормативность права в смысле определения 1938 г. и последующей «официальной» традиции, следовательно, продолжали признаваться, но эту нормативность предлагалось дополнить моментом ее осуществления в жизни.

Таким образом, трактовка проблемы «социалистического права» (у Кечекьяна, Пионтковского и др.), как и в определении права 1938 г., исходит (сознательно или по недоразумению — другой вопрос!) из некорректной и неадекватной неправовым реалиям социализма презумпции о наличии «правовой нормы» там, где ее нет и не может быть. В таком допущении — суть дела, сердцевина и так называемого «узконормативного» правопонимания Вышинского и его последователей, и так называемого более «широкого» правопонимания в трактовках Кечекьяна, Пионтковского, Стальгевича, Миколенко и

182 Раздел III. Формирование и развитие теории права и государства

других авторов, предлагавших «правовую норму» (а на самом деле — норму'неправового законодательства) дополнить ее производными (формами ее реализации) — «правоотношением», «правосознанием».

В целом полемика представителей «широкого» понимания права и сторонников «узконормативного» подхода носит непринципиальный характер, поскольку в фактически неправовой ситуации оба направления в одинаковой мере базируются на априорной предпосылке о наличии «советского социалистического права», под которым, по существу, имеется в виду советское законодательство. «Широкий» подход является «нормативным» (можно сказать, «широконормативным») в том же самом смысле, что и «узконормативное» направление. «Расширение» здесь «узких» мест сути дела не меняет.

Вместе с тем следует отметить, что появление «широкого» подхода к пониманию права стало заметным позитивным событием в советской юридической науке[18]. Своей критикой определения права 1938 г. сторонники «широкого» подхода нарушили сложившуюся монополию официального «правопонима-ния» и положили конец «монолитному единству» на «правовом фронте».

В 60-е и особенно в 70—80-е годы «узконормативный» подход постепенно (в том числе и под влиянием новых трактовок права) терял свое прежнее значение и позиции. Заметно активизировался отход от официального «правопонимания». Это особенно отчетливо проявилось на проведенном журналом «Советское государство и право» заседании «Круглого стола» по теме «О понимании советского права», где в ходе острых дискуссий большая группа ученых подвергла критике прежнее «нормативное» понимание права и выступила с обоснованием иных трактовок права[19].

Критика эта велась с разных позиций и исходила из существенно расходящихся между собой представлений о праве. Но поскольку острие критики было направлено против «узконор-иативного» подхода, всех несогласных с этим последним (независимо от их собственных позиций) стали «чохом» причислять к сторонникам «широкого» подхода. Для сторонников «узконормативного» направления (в духе «правопонимания» 1938 г.) все остальные позиции — это «широкое» правопони-мание. Но в действительности это было не так.

Глава 2. Юриспруденция в России     183

Мы уже отмечали, что, несмотря на все расхождения между «узконормативным» и «широким» подходами, оба они по сути дела отождествляли право и закон: наличие «советского социалистического права» для сторонников обоих подходов подразумевается и предполагается уже самим фактом существования советского законодательства. С точки зрения обоих подходов раз при социализме есть законодательство, значит, есть и «советское социалистическое право». И спор между этими двумя подходами шел лишь о том, как понимать и определять этот уже наличный «факт» — «советское социалистическое право». На самом деле это — иллюзия. Согласование же иллюзорного «факта» наличия «социалистического права» с действительно реальным фактом наличия при социализме законодательства (т.е. здесь — официально-властных общеобязательных актов) осуществлялось в обоих подходах с помощью такого (классового, партийно-идеологического) представления о «праве» вообще и «социалистическом праве» в особенности, которое позволяет и советское законодательство интерпретировать как особый, высший тип права, как «социалистическое право». Тайна обоих подходов, скрытая под верой в иллюзии исторического масштаба, — в трактовке антиправового тоталитарного законодательства в качестве «социалистического права».

Отождествление права и законодательства представителями обоих подходов, в частности, означает, что так называемое «право» (в их понимании и толковании) не обладает никаким объективным свойством или специфическим принципом, с помощью которых можно выявить правовой или антиправовой (правонарушающий, правоотрицающий) характер официально-властных актов законодательства. Некритический, апологетический позитивизм, присущий обоим подходам, отвергает саму возможность различения, сопоставления, а тем более противопоставления права и законодательства.

Выйти из порочного круга антиправового советского легизма можно было лишь на основе последовательного юридического (антилегистского) правопонимания. Поэтому для выяснения и критики неправового характера так называемого «социалистического права» и законодательства, определения путей движения от неправового социализма к правовому строю, к правовому государству и правовому закону принципиально важное значение имело именно различение права и закона и анализ с этих позиций сложившейся ситуации. В таком контексте и была выдвинута либертарно-юридическая концепция различения права и закона, обосновывающая

184 Раздел III. Формирование и развитие теории права и государства

понимание права как всеобщей формы и равной нормы (меры) свободы индивидов[20].

Неправовые реалии социализма в сочетании с усчановкой на продвижение к неправовому коммунизму полностью лишали советскую теорию и практику всякой правовой перспективы развития, движения к какому-нибудь варианту постсоциалистического права, правового закона и правовой государственности.

Либертарная теория правопонимания, напротив, выражала как раз правовую перспективу развития от наличного (неправового) социализма к будущему правовому строю.

Существенный момент либертарного правопонимания состоит в том, что с позиций такого подхода можно выявить те объективные условия, при которых вообще возможно право. Это же позволяет показать, что для наличия права нужны такие условия, которые объективно несогласуемы с социализмом и отрицаются им. Именно здесь коренятся определяющие объективные причины отсутствия и невозможности «социалистического права», а не в чьих-то субъективных установках и противодействиях. Тем самым либертарно-юридическая концепция содействовала теоретическому обоснованию необходимости выхода за социально-исторические рамки социализма как правоотрицающего переходного строя, уяснению особенностей постсоциалистического пути к праву.

Интерес к теории различения права и закона, к идее правовой свободы и т.д. заметно усилился (и не только в юридической науке, но и в массовой печати) в условиях перестройки и особенно в 90-е годы, когда стали возможны первые шаги в сторону права и правовой государственности[21]. Вместе с тем во все большей мере становилось ясно, что предстоящие преобразования — это во многом по своей сути движение от неправового строя к свободе и праву и что, следовательно, подобные преобразования не стыкуются с произвольными властно-приказными представлениями о праве и их можно осмыслить и осуществить лишь с позиций нового правопонимания, исходящего из прав и свобод индивидов и ориентированного на утверждение и дальнейшее развитие общечеловеческих достижений в сфере общественной и государственно-правовой жизни.

Глава 2. Юриспруденция в России     185

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Там же. С. 170.

[2] См.: Дюги Л. Право социальное, право индивидуальное и преобразование государства. М., 1909.

[3] См.: Чистое учение о праве Ганса Кельзена. Вып. 1. М.: ИНИОН АН СССР. 1987. С. 10—15, 47.

[4] Чистое учение о праве Ганса Кельзена. Вып. 2. М.: ИНИОН АН СССР. 1988. С. 116, 145—146.

[5] Чистое учение о праве Ганса Кельзена. Вып. 2. М.: ИНИОН АН СССР. 1988. С. 116, 145—146.

[6] Вышинский А. Основные задачи науки советского социалистического права. С. 38.

[7] Там же. С. 165.

[8] Такой подход, как отмечают В.Н. Кудрявцев и сл. Лукашева, вполне соответствовал тогдашней действительности, когда право рассматривалось как «команда, запрет, ограничение» // Кудрявцев В.Н., Лукашева Е.А. Социалистическое правовое государство // Социалистическое правовое государство. Проблемы и суждения. М., 1989. С. 9.

[9] Там же. С. 162.

[10] Кудрявцев В.Н., Лукагиева Е.А. Социалистическое правовое государство С. 36.

[11] Там же. С. 3 – 38.

[12] См., например: Советское государственное право. М., 1938; Голунский С.А., Строгович М.С, Теория государства и права. М., 1940; Денисов А.И. Теория государства и права. М., 1948; Аржанов М.А. Теория государства и права. М., 1948; Он же. Государство и право в их соотношении. М., 1960; Вышинский АЛ. Вопросы теории государства и права. М., 1949; Теория государства и права. М., 1948; Александров Н.Г. Сущность права (К вопросу о сущности исторических типов права). М., 1950; Он же. Законность и правоотношения в советском обществе. М., 1955; Теория государства и права. М., 1955; Иоффе О.С., Шаргородский М.Д. Вопросы теории права. М., 1961 и др.

[13] См.: XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза, ч. Ill, M., 1963. С. 303.

[14] См., например: Теория государства и права. Основы марксистско-ленинского учения о государстве и праве. М., 1962; Общая теория советского права. М., 1966; Основы теории государства и права. М., 1969; Недбайло П. Е. Введение в общую теорию государства и права. Киев, 1971; Теория государства и права. М., 1968 (II изд // 1974); Марксистско-ленинская общая теория государства и права. Основные институты и понятия. М., 1970; Марксистско-ленинская общая теория государства и права. Л., 1982; Теория государства и права. М., 1983; Основы теории государства и права. М., 1988 и др.

[15] См., в частности: Нормы советского права. Проблемы теории. Саратов, 1987. С. 16.

[16] См.: Кечекьян С.Ф. Нормы права и правоотношения // Советское государство и право, 1955, № 2; Он же. Правоотношения в социалистическом обществе. М., 1958; Пионтковский А.А. Некоторые вопросы общей теории государства и права // Советское государство и право, 1956, № 1; Он же. К вопросу о взаимоотношении объективного и субъективного права // Советское государство и право, 1958, № 5; Он же. К вопросу об изучении общенародного права // Советское государство и право, 1962, № 11; Он же. Юридическая наука, ее природа и метод // Советское государство и право, 1965, № 7; Сталъгевич А.К. Некоторые вопросы теории социалистических правовых отношений // Советское государство и право, 1957, № 12; Он же. Ценная книга // Советское государство и право, 1965, № 7; Миколенко Я.Ф. Право и формы его проявления // Советское государство и право, 1965, № 7.

[17] 2 Идея такого единства правовой нормы, правоотношения и правосознания по-своему развивалась и в книге В.П. Казимирчука «Право и методы его изучения» (М., 1965. С. 19, 66 и сл.).

[18] См.: Лукашева Е. А. Общая теория права и многоаспектный анализ правовых явлений // Советское государство и право, 1975, № 4. С. 29—36.

[19] См.: Советское государство и право, 1979, № 7, 8.

[20] См., в частности: Нерсесянц B.C. Различение и соотношение права и закона как междисциплинарная проблема. // Вопросы философии права. М., 1973; Право и закон. М., 1983; Право и закон: их различение и соотношение // Вопросы философии, 1988, № 5.

[21] Так, идеи либертарно-юридического правопонимания плодотворно применяются и развиваются, в частности, в таких работах, как: Четвернин В.А. Демократическое конституционное государство: введение в теорию. М., 1993; Пашинский А.И. Предмет юридической деонтологии. М., 1966.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.