Предыдущий | Оглавление | Следующий

III. Категория справедливости при исследовании социальных явлений

До сих пор мы рассматривали социальные явления лишь постольку, поскольку они доставляли нам материал для установления безусловно необходимых причинных соотношений между явлениями. Это значит, что нас интересовал вопрос о применении естественно-научных методов к исследованию процессов, совершающихся в социальном мире. Мы спрашивали себя, какой научной обработке мы должны подвергнуть социальные явления для того, чтобы разложить их на такие соотношения, в которых одно явление необходимо следовало бы за другим. Иными словами, мы рассматривали социальные явления с точки зрения их необходимости, или применяли к ним категорию необходимости.

Часто думают, что необходимость – это нечто внешнее, присущее вещам и процессам в конкретном мире и воспринимаемое человеком путем наблюдения при посредстве органов чувств. Это взгляд всех наивных реалистов, и в том числе сторонников ортодоксального марксизма, убежденных в тождестве мышления и бытия. Даже новейший критик некоторых сторон экономического материализма Эд. Бернштейн выказал себя недавно сторонником этого мировоззрения. Свою книгу он открывает заявлением, что «вопрос о верности материалистического понимания истории сводится к вопросу о степени исторической необходимости».

В противоположность этому взгляду высказывается другой. На основании его человек путем наблюдения посредством органов чувств не воспринимает и не воспроизводит в себе, как в зеркале, все происходящее во внешнем мире в таком виде, как оно есть, а только некоторые черты его, например, краски, звуки, формы, движение, твердость, упругость, тяжесть и т.д. Все эти черты человек перерабатывает в своем сознании, а затем группирует и комбинирует их, следуя известным правилам умосозерцания и мышления. Одно из таких правил выражается в утверждении, что мы понимаем только то, что мы представляем себе необходимым. Это утверждение является по преимуществу требованием нашего разума, формулировкой известного логического постулата. Только то, что мы представляем себе совершающимся в известном порядке, по известным правилам, происходящим закономерно или имеющим свою причину, понятно для нас. Поэтому, чтобы понять что-нибудь происходящее, мы прежде всего должны установить, насколько оно необходимо, т.е. в какой причинной связи оно состоит.

Из всего изложенного выше, несомненно, следует, что этот последний взгляд безусловно верен. Наша наука, как она сложилась в виде современного естествознания, прежде всего стремится установить безусловно необходимое, а безусловно необходимо именно то, что не обусловлено пространством и временем. Между тем во внешнем мире все связано с определенным пространством и временем. Всякая вещь существует в каком-нибудь месте и в какое-нибудь время, всякое явление, движение или действие происходит где-нибудь и когда-нибудь. Следовательно, о существовании в какой-нибудь части природы или в социальном мире той безусловной необходимости, которая выражена в естественно-научных формулах, не может быть и речи.

Но естественно-научные формулы выводятся из материала, взятого из природы. Как выражение известных законов они заключают в себе общезначимые определения по отношению к природе. Действительно, мы видели, что если рассматривать даже отдельные конкретные процессы и явления природы с точки

105

зрения комбинации и стечения различных определений, выраженных в причинных соотношениях, то каждое звено в этом ряду является посредственно или непосредственно причинно связанным со всеми другими и потому необходимым в этой цепи. Однако, как это уже видно из самого способа доказательства, необходимым данное явления нам представляется именно благодаря точке зрения, примененной к нему. Если, напротив, мы применим к тому же отдельному явлению другую точку зрения, если мы посмотрим на него, как на неопределенный пункт пересечения тысячи причинно обусловленных рядов, или обратим внимание на его индивидуальную физиономию и его особенности, если мы вспомним, например, что среди тысячи листьев одного и того же дерева нет двух абсолютно одинаковых и среди миллионов песчинок не существует двух безусловно тождественных, если мы, одним словом, хотя бы на минуту представим себе все бесконечное разнообразие и сложность всех форм, видов и индивидуальностей, которые порождает природа, то тогда каждое явление покажется нам какою-то случайностью, совсем непонятной загадкой и глубочайшей тайной.

Все это только доказывает, что природа сама по себе не знает необходимос-тей и случайностей. Это абстрактные понятия, общие схемы, мертвые масштабы, непосредственно чуждые миру бесконечного разнообразия красок, форм и звуков. Мы сами вносим эти понятия, схемы и масштабы в природу, а не черпаем их из нее. Желая что-нибудь понять в этом движении взад и вперед, называемом природой, в этом вихре и путанице явлений и происшествий, мы говорим: посмотрим на все, как на необходимое, или применим ко всему категорию необходимости.

Эти указки, которые мы даем природе, сами по себе не составляют какой-либо части ее. Это своего рода аршины или фунты и все другие роды мер и весов, термометры, гальванометры, электроскопы, удельные и атомные веса, которые сами по себе не стоят ни в какой связи с измеряемыми и взвешиваемыми предметами. Но, как условные знаки, они оказывают нам громадную пользу, давая нам возможность определять то или иное вещество и то или иное его количество. Наконец, это те несуществующие треугольники, которые мы конструируем между крайними точками земной орбиты и какой-нибудь звездой или планетой для определения их величины и расстояния от земли, те спектры, которые мы получаем на экране только для того, чтобы ничтожное стеклышко, преломляющее световые лучи в наших руках, рассказало нам, какой химический элемент испустил известный луч на какой-нибудь звезде за тысячи лет до нашего времени, когда мы увидели его.

Рассмотрение вещей и явлений с точки зрения их необходимости ничем не отличается от всех перечисленных приемов исследования, кроме большей всеобщности и всеобъемлемости этого мерила. Применяя этот масштаб, не приходится переходить от аршина и сажени, когда дело не идет больше о садах и домах, к версте и миле, когда вопрос подымается о реках, озерах и горах. Кроме того, по отношению к категории необходимости не надо уславливаться и сговариваться, как, например, по отношению к некоторым меркам. Напротив, как только возможность объяснить явления, рассматривая их с точки зрения необходимого сцепления между ними, была открыта и сознана, как все должны были признать ее всеобщезначимость. Конечно, и тут не обошлось без противоречий, жестоких душевных коллизий и внешних столкновений. Не один Джордано Бруно, как мы знаем, был сожжен на костре, и не одному Галилею пришлось провести полжизни в тюрьме. Впрочем, и до сих пор, уже по другим, более существенным мотивам, чем тогда, при переходе к Новому времени, против этого приема исследования подымаются голоса как против негодного инструмента, который пора сдать в

106

музей человеческих переживаний. Мы уже слышали приблизительно такое мнение от Э. Маха. Но критики, как это часто бывает, слишком высоко оценивают достоинство критикуемого и сражаются с ветряными мельницами, думая, что они имеют перед собой великанов и богатырей.

Ведь по существу категория необходимости и связанное с нею представление о причинной связи между явлениями – это лишь общезначимое средство для понимания всего совершающегося в данном нам мире. Это не более как стеклышко, как призма, через которую мы смотрим на вещи и их движение. Если будет позволено выразиться намеренно утрированными словами Ницше, – это «величайшая ложь, дающая возможность достичь величайшей правды» [Мысль, которая в различных формулировках неоднократно встречается в произведениях Ницше. Например: «И если когда-нибудь истина достигла... торжества, то спрашивайте себя с недоверием: "Какое же могучее заблуждение боролось за нее?"» («Так говорил Заратустра»: «О высшем человеке», 9). «Как могло бы нечто возникнуть из своей противоположности? Например, истина из заблуждения?» («По ту сторону добра и зла», фр. 2). «Только... на этом прочном гранитном фундаменте неведения могла до сих пор возвышаться наука, воля к знанию, на фундаменте гораздо более сильной воли, воли к незнанию, к неверному, к ложному!» (Там же, фр. 24). Ср. так же «Веселая наука», фр. 37 — о возникновении современной науки «из трех заблуждений» (Ницше Ф. Сочинения в 2-х тт. М., 1990. Т. 2. С. 209, 241, 260; Т. 1. С. 540).]. Однако в данном случае Ницше не только был парадоксален, – он извращал. Большинство человечества всегда останется на стороне Канта, который первым из мыслителей незыблемо установил, что истина не вне нас, а внутри нас. Она – в конструктивных элементах нашего мышления и в творческих (spontan) созданиях нашего разума, которые Кант, к сожалению, назвал очень неудачно «априорными». Тем не менее постоянно будут существовать также люди, которые всецело будут сосредоточивать свой жизненный интерес на том, что Кант определил термином «Spezifikation der Natur» [См. прим. 19.]. Для этих людей все заключается в красках, звуках и формах, а волнообразные колебания, о которых столько толкуют естествоиспытатели, хотя их никто не видел, будут жалкой схемой, мертвой буквой, танцем скелетов.

Из всего вышесказанного надо сделать в высшей степени важное теоретическое заключение. В системе наших знаний необходимо строго отличать элементы, привносимые мышлением и рассудком, от воспринимаемых нами посредством органов чувств из природы. Чем сознательнее мы будем относиться к характеру нашей умственной деятельности, чем резче мы будем выделять различные элементы, входящие в нее, тем мы будем ближе к истине.

Прежде всего мы должны признать, что категория необходимости – это элемент конструктивной деятельности нашего мышления, привносимый нами в природу, а не извлекаемый из нее. Составляя часть нашего мышления, категория необходимости является лишь средством для добывания истины, а не самой истиной. Средство это, однако, неотъемлемо от нашего мышления, – оно общеобязательно для нашего разумения. Неотъемлемость и общеобязательность категории необходимости, как средства для нашего понимания явлений природы, составляют основную черту ее. Невнимание к этой особенности ее порождает два крупных недоразумения относительно истинного характера самой категории, именно: ошибочного проектирования ее в природу и предположения, что она единственна. Последнее предположение так же неосновательно, как и первое. Выше мы уже показали, что мы можем рассматривать все явления в природе также с точки зрения случайности или применяя к ним категорию случайности.

Если наука этим не занимается, то только потому, что эта точка зрения совершенно бесплодна. Кроме никому не нужных рассуждений о бесконечном разнообразии, поразительном богатстве и неисчерпаемой индивидуализации всех форм, кроме пессимистически-резонерского углубления в сущность индивидуального и единичного, эта точка зрения ничего не может нам дать. Поэтому она оказывается совершенно непригодной для научного познания. Но, конечно, в непосредственном переживании, в эстетической интуиции и в художественном воспроизведении мы можем постичь этим путем то нечто неопределимое, несказанное и невыразимое, что совершенно недоступно для науки.

Здесь мы, однако, рассматривали не природу, а общество с точки зрения естествознания, т.е. применяя к социальным явлениям категорию необходимости,

107

которая дала такие плодотворные результаты при объяснении явлений природы. Мы приводили примеры из естественных наук и из мира естественных явлений только для уяснения тех методов и средств исследования, которыми должны пользоваться социологи для того, чтобы достичь тех же плодотворных результатов по отношению к пониманию социальных явлений. На основании целого ряда соображений мы пришли к выводу, что экономические материалисты и социальные психологи, поступая так же, как естествоиспытатели, действительно могут достигать одинаковых с ними результатов.

Но, может быть, при исследовании социальных явлений точка зрения естествоиспытателя не единственно неотъемлемая и общеобязательная? Может быть, при рассмотрении социальных явлений, кроме суждений о причинных соотношениях, необходимо обусловливающих их, есть еще другие суждения, также неотъемлемо присущие человеку?

Вникнув в этот вопрос, мы должны будем признать, что такой другой точкой зрения для социальных явлений окажется их справедливость и связанная с нею идея долга, вносимая нами в обсуждение их. Мы постоянно судим о справедливости социальных отношений, т.е. постоянно применяем к ним категорию справедливости, постоянно решаем вопрос, что должно быть и чего быть не должно в социальном мире.

В противоположность категории необходимости, которая одинаково применима и к естественным, и к социальным явлениям, категория справедливости, постоянно применяемая в суждениях о социальном мире, неприменима к естественным явлениям. Если бы мы рассматривали, например, солнечное затмение, или процесс разложения калия в воде, или бурю на море с точки зрения справедливости, то мы вызвали бы только недоумение и недоверие к нашей умственной дееспособности. По отношению к этой несоизмеримости природы с идеей справедливости не имеет никакого значения соображение, приносит ли отдельное явление пользу или вред человеку. Было бы смешно обвинять море за то, что в нем тонут корабли в бурю, или град за то, что он уничтожает посевы. Вообще совершенно неуместно ставить вопрос, справедливо ли или несправедливо какое-нибудь явление природы, т.е. судить о нем, смотря по тому, причиняет ли оно боль, страдание и несчастие или приносит благоденствие и счастие живым существам. Это подмечено очень давно. Еще в Евангелии сказано, что солнце одинаково греет добрых и злых, а дождь одинаково льется на поля праведных и грешных [«Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных». Мф. 5, 45.].

Совсем в другом отношении стоит идея справедливости к социальному миру. О каждом общественном явлении мы можем судить с нравственной точки зрения. Всякий раз, когда мы имеем факт из общественной жизни, мы можем спрашивать: удовлетворяет ли он идее справедливости или нет?

Даже самые крайние сторонники материализма, вероятно, не будут отрицать этого теперь. Правда, в период неофитства и наибольшего увлечения экономическим материализмом как философской системой постоянно приходилось слышать боевые голоса: «напрасно нам толкуют о том, что тот или другой процесс, например, экспроприация мелких собственников, несправедлив: он необходим, вот и все!» Однако глашатаи этих новых идей, отказываясь от суждений о социальных явлениях с нравственной точки зрения, совсем не замечали, что они нисколько не разрешали вопроса, а просто устраняли его. Они только заявляли о своем нежелании думать о вопросе, насколько осуществляется справедливость или несправедливость, в каждом отдельном социальном явлении. Их суждения, следовательно, были, если определить их языком Ницше, jenseits von Gut und Bose [По ту сторону добра и зла (нем.) — название книги Ф. Ницше.], т.е. суждениями вне добра и зла.

108

Конечно, они были вполне в своем праве. Всякий исследователь вправе заявить, что он желает рассматривать явления только с одной определенной точки зрения. Притом это право на односторонность, подобно многим другим правам, обладает свойством обращаться в обязанность того, кто им желает воспользоваться. Так как сама по себе естественная необходимость не имеет никакого отношения к добру и злу, то социолог, желающий ограничиться только ею, не должен примешивать рассуждений постороннего характера. Ведь процесс экспроприации мелких собственников, рассматриваемый исключительно как необходимое явление, вызванное известными причинами, так же мало справедлив или несправедлив, как справедливо или несправедливо действие луны, заслоняющей солнце во время затмения, града, уничтожающего посевы, или бури, губящей корабли. Социолог должен в этом случае поступать так же по отношению к социальным явлениям, как врач, который лечит больного, не спрашивая, хороший ли это или дурной человек, нравственен ли он или безнравственен. Может быть, перед ним лежит величайший злодей, преступник, убийца, загубивший много жизней; но врач справляется только со своей наукой и спасает больному жизнь, не спрашивая, достоин ли он или не достоин жить по нравственным соображениям. Так же точно социолог не должен расплываться в нравственных осуждениях или предаваться благородному гневу по поводу исследуемых им социальных явлений, а спокойно исследовать причинную связь их.

Но это не значит, что нравственный мир уже совсем отменен и более не существует. Только в данных случаях, т.е. для медицины и социологии как специальных наук и для медика и социолога как специалистов, нравственные положения совершенно непригодны. Однако тот же медик и тот же социолог не только специалисты своих наук, но и люди; последнее, конечно, гораздо важнее первого. С другой стороны, социальные явления – это явления группировки и борьбы между людьми; все они разыгрываются всегда и исключительно между людьми. А обо всем, что касается людей и совершается среди них, можно и должно судить с нравственной точки зрения, устанавливая справедливость или несправедливость того или другого явления.

Может быть, например, кулаки-капиталисты, направляющие свою деятельность на экспроприацию мелких собственников, – только орудия социальной необходимости; может быть, они действуют всецело под влиянием непреложной необходимости; может быть, они даже не замечают пагубного влияния, причиняемого их деятельностью, и они, так сказать, «без вины виноватые», если благодаря их деятельности, которая как причинно обусловленная необходима, сотни людей остаются без имущества, без крова и без пищи. Тем не менее голос общечеловеческой совести говорит, что несправедливо, когда людей лишают их последнего имущества, когда они остаются без последних средств своей разумной деятельности, когда они, не будучи в состоянии приспособиться к новым условиям жизни, принуждены даже голодать и погибать от всякого рода лишений. Таким образом можно судить решительно о всяком общественном явлении, т.е. рассматривая его с точки зрения справедливых или несправедливых результатов его. Но выше мы выяснили, что всякое явление можно рассматривать также с точки зрения необходимости. Следовательно, параллельно с этим способом рассмотрения вполне правомерно также рассмотрение социальных явлений с точки зрения справедливости. Иными словами, необходимость какого-нибудь социального явления в естественно-причинной связи его совсем не исключает суждения о нем с точки зрения справедливости.

Подобно тому, однако, как социолог при своих исследованиях говорит: мне нет дела до того, справедливо ли или несправедливо какое-нибудь явление, я рассмат-

109

риваю его только постольку, поскольку оно необходимо, и выясняю, чем обусловлена эта необходимость; так судящий о явлении с точки зрения справедливости или несправедливости его результатов безусловно обязан сказать: мне нет дела до его причинно обусловленной необходимости, мое дело – нравственный приговор над ним. Итак, суждения первого являются – jenseits von Gut und Bose, т.е. по ту сторону или вне суждений о добре и зле; суждения второго – суждениями jenseits von Ursache und Wirkung, т.е. по ту сторону или вне суждений о причине и действии  [Согласно традиции, сложившейся в русской философской литературе, нем. Wirkung правильнее было бы перевести как «следствие».].

Таким образом, мы получаем два ряда суждений об одних и тех же социальных явлениях. Оба они одинаково логически безупречны, оба они одинаково важны для человека и человечества. Было бы странно даже предположить, что суждения о том, как благодаря естественному, т.е. причинному, сцеплению социальных явлений в социальном мире что-нибудь необходимо совершилось, совершается или совершится, были бы важнее для человека, чем суждения о том, что из совершившегося справедливо и что несправедливо, что с этической точки зрения должно было быть и чего не должно было быть. Несомненно, оба эти вида суждений одинаково нужны для понимания социальных явлений. Ведь и те и другие суждения заключают в себе истину.

До сих пор мы брали суждения только о справедливости или несправедливости единичного социального явления. Но мы можем поставить вопрос шире и рассматривать социальный процесс в его целом или все историческое развитие с точки зрения справедливости. Составляя себе такие сужения, мы нисколько не погрешим против логики и будем безупречны в научном отношении. Когда же мы будем составлять суждения о всем историческом развитии с точки зрения справедливости, то мы придем к совершенно новому заключению, что в истории как в целом несомненно осуществляется идея справедливости. Даже самый крайний и непримиримый скептик признает до известной степени правильность этого заключения. Никто, например, не станет отрицать, что современный социальный строй, основанный на системе наемного труда, несмотря на все присущие ему уродливые явления, все-таки справедливее, чем феодальный уклад жизни, покоящийся на крепостничестве, а феодальный строй, в свою очередь, справедливее, чем античный, державшийся рабством. Правда, и теперь можно натолкнуться на массу декламаций на тему о наемном труде как о современном рабстве. Но ведь всякий знает, что это только гиперболы и утрировки, имеющие цель вызвать стремление к еще большему улучшению наших социальных условий[1]. Именно наиболее ортодоксальные экономические материалисты, высказывающие подобные взгляды, являются обыкновенно самыми крайними идеалистами, так как они, будучи сторонниками социализма, утверждают, что следующая стадия в социальном развитии будет гораздо справедливее, чем все предыдущие, вместе взятые, и даже что она будет абсолютно справедлива. Надо, впрочем, признать, что и для преувеличенного идеализма нет пока места. Ведь в единичных случаях и теперь встречаются явления в высшей степени несправедливые, и теперь отдельные личности и социальные группы погибают от всякого рода лишений, причины которых коренятся в самом социальном строе. Тем не менее все это не подрывает правильности нашего заключения, что в общем жизнь и человечество гумани-

110

зируются, что нормы справедливости все больше осуществляются, что, например, целый ряд наиболее варварских учреждений, как-то: пытки, костры, всякого рода квалифицированные смертные казни, совсем уничтожаются.

Этот процесс осуществления справедливости в социальном мире объясняется тем, что человеку всегда и везде присуще стремление к справедливости. Поэтому для всякого нормального человека существует известное принуждение не только судить о справедливости или несправедливости того или другого социального явления, но и признавать, что идея справедливости должна осуществляться в социальном мире. Принуждение это объясняется неотъемлемостью стремления к справедливости от нашего духовного мира и всеобщностью или общеобязательностью его для всякого нормального сознания. Таким образом, суждения на основании категории справедливости не только стоят параллельно с суждениями по категории необходимости, но и обладают такою же неотъемлемостью и общеобязательностью для нашего сознания, как и эти последние.

На основании факта, что мы постоянно высказываем суждения о все большем осуществлении справедливости в социальном мире, что эти суждения обладают безукоризненною правильностью в логическом отношении, так как они неотъемлемы и общеобязательны для нашего сознания, и что они поэтому могут целиком, во всей своей полноте, войти в науку, мы можем разрешить два чрезвычайно важных вопроса. Первый вопрос заключается в определении значения эволюции (или развития) для нравственной идеи, а второй – в гносеологическом характере нравственных суждений.

Обыкновенно утверждают, что нравственные идеи – это лишь отражение существующих материальных отношений. Последние, как известно, развиваются вместе с усовершенствованием техники и ростом производства, а параллельно с ними, следовательно, развивается также представление о нравственном и безнравственном .

Но когда нам говорят о развитии чего-нибудь, то должны также определить, что именно развивается. Мы ставим вопрос: что же развивается, когда нравственная идея совершенствуется, когда представление о справедливости растет? На это, с точки зрения крайнего эволюционизма, может последовать лишь один ответ— «ничто!» Последовательный эволюционист прежде всего развертывает картину первобытных нравов дикарей, абсолютно противоположных даже примитивным представлениям о нравственности. Таким образом, он показывает сперва, как никакой нравственности не существовало. Затем он следит, каким образом на почве этого первобытного состояниия, лишенного всякого зерна того, что мы называем нравственностью, постепенно появляются зародыши нравственных отношений и представлений. Последние, наконец, развиваются постепенно в целую систему нравственных воззрений.

Эволюционисты очень последовательны в применении своего метода. В данном случае, когда им надо объяснить появление и роль нравственности, они поступают так же, как и по отношению ко всем остальным областям явлений. В психологии они показывают, как из некоторой, более чувствительной оболочки примитивных организмов, которая сама по себе еще не имеет никакого отношения к психическим явлениям, постепенно развиваются все органы чувств, способствующие созданию целой сложной системы душевных явлений. В биологии они следят, как из протоплазмы, или первичной клеточки, лежащей еще на границе с неорганическим миром, постепенно развиваются сложные организмы. Одним словом, для последовательного эволюциониста все проблемы сводятся к этому показыванию различных стадий чего-то откуда-то взявшегося. Формула последовательного эволюционизма гласит – сперва не было ничего, потом что-то по-

111

явилось и, наконец, все стало существовать. Между этими «не было» и «было» лежит только «постепенно». Таким образом, всякий последовательный эволюционист, часто не сознавая того, является сторонником старого учения Гегеля о тождестве «бытия» и «небытия», «чего-то» и «ничего» (Etwas und Nichts [Etwas und Nichts— в современном переводе «нечто» и «ничто». Согласно учению Гегеля, которое он развивает в «Науке логики», «чистое бытие и чистое ничто есть одно и то же». «Ничто обычно противопоставляют [всякому] нечто; но нечто есть уже определенное сущее, отличающееся от другого нечто; таким образом и ничто, противопоставляемое [всякому] нечто, есть ничто какого-нибудь нечто, определенное ничто» (Гегель Г. В. Ф. Наука логики. М., 1970. Т. 1. С. 140—141).]).

Ошибка эволюционистов, следовательно, заключается в их уверенности, что они что-нибудь объяснили, если показали, как это «что-нибудь» появилось сперва в виде слабого зародыша и затем постепенно развилось. При этом они забывают, что из ничего не может произойти что-нибудь. Ведь путь и процесс развития не дает еще никакой возможности судить о самом развивающемся и не указывает на то, что собственно развивается. Должен существовать какой-нибудь субстрат, уже заключающий в себе, хотя бы в потенции, элементы того, что впоследствии разовьется. Если мы даже признаем, что все развилось из первоначального недифференцированного состояния атомов материи, то все-таки еще не будем в состоянии вывести из движения этих атомов явления и образования совсем другого порядка. Нельзя отрицать, что животные организмы и их жизненные функции представляют из себя уже нечто совершенно новое, отличное, не имеющее ничего общего с первоначальным хаосом атомов. Еще меньше похожи на последний психические функции. Что касается социальных явлений, то даже трудно понять, что может быть у них общего с движением атомов. Между тем по теории эволюционизма развитие всех явлений из первоначального бесформенного состояния и движения атомов не подлежит сомнению. Столь же непреложным для них является положение, что в силу того, что все явления и образования развиваются одно из другого, все они тождественны между собою. Поэтому последовательные эволюционисты должны отказываться от столь излюбленного ими метафизического материализма и возвращаться к метафизической системе Лейбница, т.е. переносить жизненные и психические функции в сами атомы.

Гораздо важнее, чем отказ эволюционистов от решения вопроса, эволюционируют ли только формы и виды или также и сущности, является их нежелание вообще определить границы эволюции. Увлеченные своим принципом, они готовы утверждать безусловную всеобщность эволюции. Между тем законы неуничтожаемости материи и сохранения энергии устанавливают неизменяемость количества той и другой. Следовательно, эти количества не могут эволюционировать. Но еще менее могут эволюционировать законы как таковые. В самом деле, эволюционирует ли положение, что сумма углов треугольника равняется двум прямым, или логический закон тождества, или механические законы движения, или физический закон тяготения, или химические законы соединений и т.д.? Очевидно, что все эти принципы не стоят ни в какой связи с движением атомов и со всеобщей эволюцией форм и видов. Естественнный закон по самому своему понятию противоположен эволюции. Он определяет то, что при известных условиях везде и всегда непреложно совершается, и потому он безусловно исключает всякое передвижение или изменение во времени.

В противоположность этому эволюционисты, повторяя свою обыкновенную логическую ошибку, принимают процесс, путем которого постепенно уясняются и осознаются человечеством известные принципы, за развитие самих этих принципов. Они совсем не обращают внимания на то, что для пифагоровой теоремы, как для таковой, решительно все равно, открыл ли ее Пифагор или кто-либо другой, была ли она известна за сто лет до Пифагора или была открыта спустя сто лет после его смерти и только позже ему приписана. Сама эта теорема имела одно и то же значение и одинаковый смысл и до ее открытия, когда она еще не была известна ни одному человеку, и после него. От открытия она ничего не приобрела и не утратила, как, например, она не теряет даже минимальной доли своегозначе-

112

ния оттого, что о ней ничего не знает русский крестьянин. Ясно, что от этого теряет только последний. То же надо сказать и о всяком другом принципе, как, например, о законе тяготения, содержание и смысл которого совершенно не зависят от тех условий, при которых открыл его Ньютон. Значение его было совершенно тождественно до и после его открытия; подобным же образом электричество ничего не приобрело оттого, что оно стало в прошлом веке известно человечеству. Оттого, что человечество узнает какой-нибудь факт, а тем более принцип, приобретает только само человечество, а не принципы; так же точно теряет от незнания их только оно.

Из всего сказанного можно, следовательно, вывести заключение, что законы математического и логического мышления и законы природы нисколько не подвержены эволюции. Они могут быть лишь в то или другое время открыты; те или другие обстоятельства могут способствовать их открытию и применению. В историческом развитии человечества могут наступать моменты и периоды, когда необходимость их нахождения и значение их навязывается всем и каждому, но сами по себе они не имеют ничего общего с историческим развитием. Они ничего не приобретают и не утрачивают от благоприятных или неблагоприятных условий в человеческой истории для возникновения или умаления их связи с человеческим сознанием.

Все вышесказанное, несомненно, имеет силу и по отношению к нравственным принципам. Этические предписания, хотя бы – не делай другому того, чего себе не желаешь, – не эволюционируют и не могут эволюционировать. Определенное нравственное предписание может быть только в известный момент открыто, так или иначе формулировано и затем применяться в различных обществах. Но само значение его совершенно не зависит от того или другого применения. То, что какие-нибудь ашанти или зулусы, что дети или идиоты ничего не знают об этом принципе, так же мало касается его как нравственного предписания, как то, что о нем не знают животные, или то, что о нем никто еще не мог знать, когда наша солнечная система являлась хаотической массой атомов[2].

113

Таким образом, мы должны возвратиться к воззрению, раньше являвшемуся господствующим, что нравственные принципы как таковые представляют собой нечто постоянное и неизменно. Они не только не зависят от бесконечного разнообразия и взаимно исключающей друг друга противоположности действительных нравственных воззрений у различных народов, но и от непрекращающихся споров представителей самых развитых народов о том, что же является основой нравственности. Мы, может быть, еще не в состоянии найти вполне соответственную формулу для голоса нашего нравственного сознания. Мы можем еще не удовлетворяться вышеприведенным самым общим нравственным требованием или считать недостаточным категорический императив Канта для обоснования системы нравственности [О категорическом императиве Канта см. ниже, с. 149 и прим. 60 к ней.]. В основных вопросах, однако, мы не будем сомневаться по поводу того, что нравственно и что безнравственно. Это нравственное чутье всегда присуще нам, хотя иногда только в потенции. Оно руководит нами даже тогда, когда оно не настолько еще сознано, чтобы быть вполне ясно высказанным.

Существует, однако, очень распространенное мнение, что все нравственные представления совершенно субъективны. Согласно ему и всякое суждение об осуществлении идеи справедливости в истории необходимо должно носить вполне субъективный характер. Уверенность в правильности этого мнения настолько коренится в некоторых кругах позитивистов и эволюционистов, что, как мы видели, была даже основана особая субъективная школа в социологии. Метод, которому следовала эта школа, был, действительно, совершенно субъективен, и как таковой он не только сам был лишен всякого научного значения, но и лишал какой бы то ни было научной ценности все выводы, к которым он приводил. В основу его клался законченный и установленный во всех своих мелочных подробностях идеал, носивший все случайные и индивидуальные черты, характерные для его автора; затем постулировалось его осуществление в действительности. Что касается объяснения пройденного уже хода социального развития, то из того факта, что в социальном развитии можно констатировать известное вышеуказанное осуществление идеи справедливости, делался ничем не обоснованный вывод, что "эта идея сама – двигатель или причина социального развития. Говорилось и говорится о так называемом идейном факторе в истории. При этом субъективисты воплощали эту идею опять в конкретный образ своих идеалов, которые пока не осуществились, но непременно осуществятся в будущем.

Во всяком случае, наличность самых разнообразных индивидуальных окрасок, которые идея справедливости принимает в единичом или субъективном сознании, еще не доказывает, что идея справедливости сама по себе необходимо должна быть субъективна. Придерживающиеся противоположного взгляда на этот вопрос обыкновенно избирают себе совершенно неправильный критерий для установления различия между субъективным и объективным. Они исходят из обыденного воззрения, по которому все связанное с субъектом уже в силу этого является субъективным, а все лежащее вне его – объективным. Научная точка зрения на субъективное и объективное не совпадает, однако, с обыденной. С науч-

114

ной точки зрения, вся система наших знаний как известная конструкция представлений и идей, сложившихся в целом ряде личностей, заключает в себе все черты того, что в обыденной речи называется субъективным. Это особенно имеет отношение к тем причинным соотношениям, которым присущ предикат необходимости. Как мы выяснили раньше, мы не извлекаем категорию необходимости из природы, а вносим ее в природу для объяснения единичных явлений ее; установление же того, что безусловно необходимо, является основной задачей естествознания и социальной науки. Принимая, следовательно, обыденный критерий для определения субъективизма, пришлось бы все естествознание и всю социологию признать субъективным построением. Однако та наука, которая признает, что всякое знание состоит из представлений и идей, последние возникают и существуют только в сознании субъектов, установила также другой критерий для определения «объективного». Критерий этот заключается в неотъемлемости и общеобязательности (Allgememgultigkeit) для нашего мышления и сознания, или для всякого нормального сознания вообще. Такой неотъемлемостию и общеобя-зательностию для уразумения естественных и социальный явлений, с одной стороны, и при суждении о социальном процессе – с другой, и обладают категории необходимости и справедливости. А потому надо признать всякое суждение, основанное на этих категориях, объективным, несмотря на то, что сами эти категории мы почерпаем не из объектов.

Но если категории необходимости и справедливости обладают общими чертами в том смысле, что они одинаково безусловно присущи и общеобязательны для нашего сознания и потому составляют основу всякого объективного знания, то во всем остальном они прямо противоположны. Категория необходимости – это категория познания; мы применяем ее тогда, когда хотим понять или объяснить что-нибудь. Напротив, категория справедливости – это категория оценки. Она ничего не может нам объяснить. Мы ничего не поймем и не откроем, если будем применять ее. На основании ее мы можем сделать только нравственный приговор, т.е. определить, что хорошо и что дурно. Этот приговор мы произносим благодаря тому, что пользуемся нашим правом отвлекаться от причинного сцепления явлений. Итак, чтобы высказать его, мы отказываемся объяснить явления с естественно-научной точки зрения или в их причинной связи.

Несмотря, однако, на то, что категория справедливости, являясь только критерием для оценки результата социального развития, не может служить основанием для его объяснения, еще нельзя заключить, что она совсем не участвует в этом процессе. Конечным звеном всякого социального процесса вообще и социально-психического в частности является выяснение какого-нибудь нравственного требования или определение какой-нибудь правовой нормы. Это последнее звено, как и все остальные, несомненно обусловлено всем ходом причинно связанных явлений. С этой точки зрения оно вызвано только необходимостью. Но после признания необходимости какой-нибудь нормы возникает вопрос о наиболее справедливой формулировке ее. Это, впрочем, не только вопрос формулировки. Сама эта причинно обусловленная необходимость проникает в сознание людей в виде требования определенной справедливости и получает свое выражение в установлении известного долженствования. Все важнейшие действия людей в культурных обществах определяются теми или иными представлениями о должном, т.е. теми или иными нормами; благодаря же совокупности единичных действий отдельных членов общества сама общественная жизнь получает то или иное направление. Этим путем нормы вообще и в первую очередь нормы права сообщают соответствующее направление всей общественной жизни. Последнее

115

обусловлено уже не причинными соотношениями, а целями, которые воплощены в нормах[3].

Такое завершение всего процесса вполне понятно, если принять во внимание, что как социальный процесс вообще, так и социально-психический в частности есть процесс, обнимающий совокупности людей, а людям присуще стремление к справедливости. Стремление это, как мы уже установили, даже неотъемлемо и общеобязательно для них. Поэтому как бы отдельные сторонники экономического материализма ни старались доказать, что следующая стадия в социальном развитии необходимо должна наступить в силу естественного хода вещей или причинного сцепления между явлениями, всякий из них все-таки должен признать, – если он хочет остаться честным и добросовестным мыслителем, – что кроме того он требует наступления этой стадии, основываясь на идее справедливости, и признает своим долгом борьбу за нее. Последнее даже важнее первого. Наступление какой-нибудь высшей стадии развития, как и всякого конкретного явления, не может быть безусловно необходимо, так как оно всегда будет результатом пересечения многих причинно обусловленных рядов в определенном пункте пространства и в известный момент времени. Оно всегда будет находиться в противоречии с безусловной необходимостью как внепространственностью и вневременностью. Следовательно, безусловную уверенность в необходимости наступления следующей стадии развития экономическому материалисту может сообщить его нравственное чутье и вера в то, что стремление к наиболее справедливому социальному строю присуще всякому и обязательно для всякого.

Итак, конечная стадия всякого социального процесса, выраженная в нравственном постулате, правовой норме или юридическом учреждении, является  всегда одинаково результатом как естественного хода необходимо обусловленных явлений, так и присущего людям стремления к осуществлению справедливости.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Чрезвычайно характерно, что именно те, к кому относится эта утрировка и сгущение красок при характеризовании современного угнетения и несправедливости, – рабочие (хотя бы, например, в Германии), крайне отрицательно смотрят на определение их отношений с работодателем как рабских. В частности, они терпеть не могут слезливых описаний несчастных и обиженных людей в художественных произведениях (так называемых «Armeleutepoesie») [Букв.: «нищенская поэзия» (нем.).], которые были очень распространены в известный период в нашей народнической литературе.

[2] Высказанные здесь положения встретили живой отклик в русской философско-правовой литературе. По поводу них сочли нужным высказаться такие видные представители нашей научной мысли как П.И. Новгородцев и Г.Ф. Шершеневич. П.И. Новгородцев уже раньше пишущего эти строки отстаивал самостоятельность этических прнципов. Поэтому он приветствовал развиваемые в этом очерке методологические и научно-философские взгляды и, процитировав вышеприведенные положения, отметил, что в них, по его мнению, удачно формулированы родственные ему идеи (ср.: Новгородцев П. И. Нравственный идеализм в философии права// Проблемы идеализма. М., 1902. С. 267, 287). Напротив, Г.Ф. Шершеневич как сторонник чистого позитивизма счел нужным выступить с возражением против высказанных здесь идей. К сожалению, однако, он прежде всего недостаточно осведомил своих читателей об отстаиваемой здесь научно-философской точке зрения. Вышеприведенные положения он процитировал не со слов: «Определенное нравственное предписание может быть только в известный момент открыто» и т.д., как это сделал П. И. Новгородцев, а лишь со слов: «То, что какие-нибудь ашанти или зулусы, что дети или идиоты ничего не знают об этом принципе». К тому же, очевидно, вследствие недосмотра слово «принципе» им пропущено. Затем свои возражения против отстаиваемых здесь положений он формулировал в следующих словах: «Таким образом, нравственное сознание существовало, когда не было еще на земле человека. С интуитивной точки зрения это последовательно, хотя все-таки неясно, чье же это было сознание, где оно находилось и можно ли при таком предположении выводить нравственное сознание из природы человека» (ср.: Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. М., 1910—1912. С. 178). Но всякий, кто сравнит это возражение Г.Ф. Шершеневича с отстаиваемой здесь точкой зрения, должен будет признать, что Г.Ф. Шершеневич не вник в истинный смысл защищаемых здесь идей и не понял их. Ведь здесь доказывается не существование нравственного сознания отдельно от человека, а, наоборот, самостоятельное значение нравственных принципов независимо от того, существуют ли нравственные сознания и их носитель, культурный человек, или нет. Нельзя также не отметить, что Г.Ф. Шершеневич неправильно отождествляет научно-философские принципы с интуитивными. Между ними очень мало общего, ибо научная философия, отстаивая общезначимость нравственных начал и всех основных норм, утверждает их полную независимость от каких бы то ни было психических процессов. Свидетельство нравственного чутья, вводимое научной философией в систему ее идей, имеет совсем другой смысл, чем интуитивное прозрение, отстаиваемое защитниками интуитивизма. Ввиду всего этого нельзя признать возражение Г.Ф. Шершеневича основательно продуманным и правильно аргументированным. Общая оценка научного значения «Общей теории права» Г.Ф. Шершеневича дана в моей критической заметке в «Юридическом вестнике» (М., 1913. Кн. IV. С. 281-289).

[3] Интересная попытка выяснить соотношение между различными категориями и идеей права гделана в небольшом исследовании Г.В. Демченко «Идея права с точки зрения категорий возможности, необходимости и долженствования» (Киев, 1908. С. 1—15).










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.