Предыдущий | Оглавление | Следующий

Глава V. ОБ АРИСТОКРАТИИ

Глава VI. О МОНАРХИИ

Глава VII. О ПРАВЛЕНИЯХ СМЕШАННЫХ

 

Глава V. ОБ АРИСТОКРАТИИ

Здесь у нас есть две весьма различные условные личности, именно: Правительство и суверен; и, следовательно, две воли общие, одна – по отношению ко всем гражданам, другая – только к членам управления. Таким образом, хотя Правительство и может устанавливать внутренний порядок по своему усмотрению, оно никогда не может обращаться к народу иначе, как от имени суверена, т. е. от имени самого народа; этого никогда не следует забывать.

Об Общественном договоре               257

Первые общества управлялись аристократически[1]. Главы семейств обсуждали в своем кругу общественные дела. Молодые люди без труда склонялись перед авторитетом опыта. Отсюда – названия: жрецы, старейшины, сенат, геронты[2]. Дикари Северной Америки управляют собою так и в наши дни, и управляются очень хорошо.

Но по мере того, как неравенство, создаваемое первоначальным устроением, брало верх над неравенством естественным, богатство или могущество получали предпочтение перед возрастом, и аристократия стала выборной. Наконец, поскольку власть стала передаваться вместе с богатством от отца к детям, делая семьи патрицианскими, то и Правление сделалось наследственным, поэтому можно было увидеть двадцатилетних сенаторов.

Таким образом, есть три рода аристократии: природная, выборная и наследственная. Первая пригодна лишь для народов, находящихся в начале своего развития; третья представляет собою худшее из всех Правлений. Вторая – лучше всех; это – аристократия в собственном смысле слова.

Помимо того, что оба вида власти при этом разграничиваются, такой род аристократии обладает еще и тем преимуществом, что члены ее избираются. Ибо в народном Правлении все граждане рождаются магистратами; выборная же аристократия ограничивает количество должностных лиц малым числом, и они делаются таковыми лишь путем избрания*: при таком порядке честность, просвещенность, опытность и все другие основания для предпочтения и уважения общественного суть каждое новый залог того, что управление будет мудрым.

Кроме того, собрания проходят более спокойно, дела обсуждаются лучше, отправляются более упорядоченно и без промедления; влияние Государства за его пределами лучше поддерживается почтенными сенаторами, чем толпою людей неизвестных или презираемых.

Руссо Жан-Жак. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 258

Словом, именно тот строй будет наилучшим и наиболее естественным, когда мудрейшие правят большинством, когда достоверно, что они правят им к его выгоде, а не к своей собственной. Вовсе не следует напрасно усложнять механизм, ни делать с помощью двадцати тысяч людей то, что сто человек выбранных могут сделать гораздо лучше. Следует, однако, заметить, что интересы целого здесь начинают менее направлять публичную силу на соблюдение правил общей воли, и что другое неизбежное отклонение лишает законы части их исполнительной силы.

Что до особых условий, то при аристократическом Правлении Государство вовсе не должно быть столь малым, а народ столь первобытным и прямодушным, чтобы исполнение законов следовало непосредственно за народной волею, как при доброй демократии. Народ не должен также быть столь многочисленным, чтобы начальники, разбросанные по разным местам для управления им, могли корчить из себя суверена, каждый в своем округе, и сделаться сначала независимыми, чтобы в конце концов стать повелителями.

Но если аристократия требует несколькими добродетелями менее, чем народное Правление, она требует зато других добродетелей, которые свойственны ей одной, – таких, как умеренность со стороны богатых и умение довольствоваться своим положением со стороны бедных; ибо строгое равенство было бы тут, по-видимому, неуместно; оно не соблюдалось даже в Спарте.

Впрочем, если эта форма предполагает вообще некоторое имущественное неравенство, то для того, чтобы управление общественными делами поручалось тем, кто больше всех других может посвятить этому все свое время; но не для того, как утверждает Аристотель, чтобы богатым всегда оказывалось предпочтение[3]. Напротив, важно, чтобы избрание бедного научало иной раз народ, что достоинства людей суть более существенные основания к тому, чтобы предпочесть их, нежели богатство.

Глава VI. О МОНАРХИИ

До сих пор мы рассматривали государя как условное собирательное лицо, объединенное в одно целое силой закона, и как блюстителя исполнительной власти в Государстве.

Об Общественном, договоре              259

Теперь нам надлежит рассмотреть тот случай, когда эта власть сосредоточена в руках одного физического лица – реального человека, который один имеет право располагать ею в соответствии с законами. Это то, что называется монарх или король.

Совершенной противоположностью другим видам управления, при которых собирательное существо представляет индивидуум, является данный вид, при котором индивидуум представляет собирательное существо, так что то духовное единство, что образует государя, здесь является одновременно и физической единицей, в которой все способности, соединяемые Законом с такими усилиями при другом Правлении, оказываются объединенными сами собою.

Так воля народа и воля государя, и публичная сила Государства, и отдельная сила Правительства – все подчиняется одной и той же движущей силе; рычаги машины находятся в одних и тех же руках; все движется к одной и той же цели. Нет никаких направленных в противоположные стороны движений, которые уничтожались бы; и нельзя представить себе никакой другой вид государственного устройства, при котором меньшее усилие производило бы большее действие. Архимед[4], спокойно сидящий на берегу и без труда спускающий на воду большой корабль, напоминает мне искусного монарха, который из кабинета управляет своими обширными Провинциями, приводит все в движение, а сам выглядит при этом неподвижным.

Но если нет никакого другого Правления, которое обладало бы большею силою, то нет и такого, при котором частная воля имела бы больше власти и легче достигала господства над всеми остальными. Правда, здесь все движется к одной и той же цели; но сия цель вовсе не есть благоденствие общества; и сама сила управления беспрестанно оборачивается во вред Государству[5].

Короли хотят быть неограниченными; и издавна уже им твердили, что самое лучшее средство стать таковыми – это снискать любовь своих подданных. Это правило прекрасное и в некоторых отношениях даже весьма справедливое. К сожалению, при дворах оно всегда будет вызывать только насмешки. Власть, возникающая из любви подданных, несомненно, наибольшая; но она непрочна и условна; никогда не удовлетворятся ею государи. Наилучшие короли желают иметь возможность быть даже злыми, если им так

Руссо Жан-Жак. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 260

будет угодно, оставаясь при этом повелителями. Какой-либо увещеватель от политики может сколько угодно говорить, что раз сила народа – это их сила, то им самим выгоднее всего, чтобы народ процветал, был многочисленным и грозным; они очень хорошо знают, что это не так. Их личный интерес прежде всего состоит в том, чтобы народ был слаб, бедствовал и никогда не мог им сопротивляться. Конечно, если предположить, что подданные всегда будут оставаться совершенно покорными, то государь был бы тогда заинтересован в том, чтобы народ был могущественен, дабы это могущество, будучи его собственным, сделало государя грозным для соседей. Но так как интерес народа имеет лишь второстепенное и подчиненное значение и так как оба предположения несовместимы, то естественно, что государи всегда предпочитают следовать тому правилу, которое для них непосредственно выгодно. Это как раз то, что настойчиво разъяснял древним евреям Самуил[6]: именно это с очевидностью показал Макиавелли[7]. Делая вид, что дает уроки королям, он преподал великие уроки народам. «Государь» Макиавелли – это книга республиканцев*.

Мы нашли, исходя из соотношений общего характера, что монархия подходит для больших Государств, и мы вновь убедимся в этом, когда рассмотрим монархию как таковую. Чем многочисленнее аппарат управления, тем становится меньше и ближе к равенству отношение между государем и подданными; это отношение при демократии представляет собой единицу или составляет равенство. Это же отношение увеличивается по мере того, как Правление сосредоточивается; и оно достигает своего максимума, когда Правление оказывается в руках одного лица. Тогда расстояние между государем и народом становится слишком велико, и Государству начинает недоставать внутренней связи. Чтобы образовалась эта связь, нужны, следовательно, посредствующие состояния, необходимы князья, вельможи,

Об Общественном, договоре              261

дворянство, чтобы они их заполнили собою. Но ничто из всего этого не подходит малому Государству, которому все эти промежуточные степени несут разорение.

Но если трудно сделать так, чтобы большое Государство управлялось хорошо, то еще гораздо труднее достигнуть того, чтобы оно управлялось хорошо одним человеком, а каждый знает, что получается, когда король назначает заместителей.

Существенный и неизбежный недостаток, который при всех условиях ставит монархическое Правление ниже республиканского, состоит в том, что при втором из них голос народа почти всегда выдвигает на первые места только людей просвещенных и способных, которые занимают их с честью; тогда как те, кто достигает успеха в монархиях, это чаще всего мелкие смутьяны, ничтожные плуты, мелочные интриганы, чьи жалкие талантики позволяют им достичь при дворе высоких должностей, но лишь для того, чтобы, едва их достигнув, обнаружить перед народом полную свою неспособность. Народ гораздо реже ошибается в выборе такого рода, чем государь, и человек, истинно достойный, оказывается на посту министра при монархии почти столь же редко, как глупец на посту главы Правительства при республике. Поэтому, если, по некой счастливой случайности, один из этих людей, рожденных, чтобы править, берется за кормило управления в монархии, которую уже почти привела на край пропасти кучка столь славных правителей, то всех поражает, как он мог найти выход из этого положения – и это составляет эпоху в жизни страны.

Чтобы монархическое Государство могло быть хорошо управляемо, была бы необходима соразмерность величины или протяженности его со способностями того, кто правит. Легче завоевать, чем управлять. С помощью соответствующего рычага можно одним пальцем поколебать мир; но, чтобы поддерживать его, необходимы плечи Геркулеса. Если велико только Государство, то государь почти всегда слишком для него мал. Когда, напротив, случается, что Государство слишком мало для его главы, а это бывает очень редко, то оно все-таки плохо управляется, потому что глава, увлеченный обширностью своих замыслов, забывает об интересах подданных; и они оказываются не менее несчастными при правителе, злоупотребляющем избытком

Руссо Жан-Жак. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 262

своих талантов, чем при правителе, ограниченном отсутствием у него таковых. Было бы хорошо, если бы королевство могло, так сказать, расширяться или сокращаться при каждом царствовании сообразно со способностями государя; тогда как таланты какого-либо Сената представляют собой величину более постоянную, и при таком устройстве Государство может иметь неизменные границы, а управление при этом будет вестись нисколько не хуже.

Самый ощутимый недостаток Правления одного человека – это отсутствие той непрерывной преемственности, которая при двух других формах Правления образует непрерывную связь. Раз король умер, нужен другой, выборы создают опасные перерывы; они проходят бурно; и если только граждане не обладают бескорыстием, неподкупностью, почти невозможными при этой форме Правления, то возникают всяческие происки и подкупы. Трудно, чтобы тот, кому Государство продалось, не продал его в свою очередь и не возместил себе за счет слабых деньги, которые у него исторгли люди могущественные. Рано или поздно все становится продажным при подобном управлении, и то спокойствие, которым пользуются под властью королей, горше смуты междуцарствий.

Что предпринимали, дабы предотвратить эти бедствия? Делали корону наследственной в некоторых семьях и установили порядок наследования, предупреждающий всякие споры после смерти короля. Другими словами, заменив неудобствами регентств неудобства выборов, предпочли кажущееся спокойствие мудрому управлению и предпочли пойти на риск получить в качестве правителей детей, чудовищ, слабоумных, лишь бы избежать споров о том, как лучше выбирать хороших королей. Не приняли во внимание, что подвергая себя таким образом риску выбора, имеешь почти все шансы против себя. Весьма разумны были слова юного Дионисия, которому отец, упрекая его в каком-то позорном поступке, сказал: «Разве я тебе подавал когда-либо подобный пример?» «Ах! – отвечал сын. – Ваш отец не был королем».

Все способствует тому, чтобы лишить справедливости и разума человека, воспитываемого, дабы он повелевал другими. Много прилагается стараний, чтобы научить юных принцев тому, что называют искусством царствовать: не видно, однако, чтобы такое воспитание шло им на пользу.

Об Общественном договоре               263

Было бы лучше начать с обучения их искусству повиноваться. Самые великие короли, те, которых прославила история, были воспитаны вовсе не для того, чтобы царствовать; это – наука, которую никак нельзя усвоить хуже, чем после слишком долгого обучения, и которую лучше усваивают повинуясь, чем повелевая. Nam utilissimus idem ас brevissimus bonarum malarumque rerum delectus, cogitare quid aut nolueris sub alio principe, aut volueris*.

Это отсутствие преемственности влечет за собою непостоянство в королевском Правлении. Приспособляясь то к одному, то к другому плану в зависимости от характера царствующего государя или людей, которые царствуют за него, такое Правительство не может иметь ни определенной цели, ни последовательного образа действий в течение долгого времени; изменчивость эта заставляет Государство все время колебаться между одним замыслом и другим, что не имеет места при других Правлениях, где государь всегда один и тот же. Поэтому ясно, что, если при дворе больше хитрости, то в Сенате больше мудрости, и что Республики идут к своим целям, руководясь более постоянными и последовательными планами; между тем, как каждый переворот в составе кабинета министров производит переворот в Государстве, поскольку правило, общее для всех министров и почти для всех королей, заключается в том, чтобы во всяком деле поступать прямо противоположно своему предшественнику.

В этом же отсутствии преемственности можно почерпнуть опровержение весьма обычного для монархических политиков ложного умозаключения, которое состоит не только в том, что Управление обществом сопоставляется с управлением домом, а государь – с отцом семейства (ошибка, уже опровергнутая), но и в щедром наделении этого магистрата всеми добродетелями, в которых он мог бы нуждаться, и в неизменном предположении, что государь есть то, что он должен собою представлять; вследствие этого предположения королевское Правление, конечно же, становится предпочтительнее всякого другого, потому что оно бесспорно самое сильное, и, чтобы быть также наилучшим, ему недостает лишь такой воли правительственного корпуса, которая более соответствовала бы общей воле.

Руссо Жан-Жак. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 264

Но если, по словам Платона, человек, которому самой природой предназначено быть королем, есть существо настолько редкостное, то сколько же раз природе и случаю удается возложить на него корону? И если воспитание человека, которому предназначено быть королем, непременно его портит, то чего следует ожидать от поколений людей, взращенных, чтобы царствовать? Следовательно, смешивать королевское Правление с Правлением доброго короля – это значит вводить самого себя в заблуждение. Дабы увидеть, что представляет это Правление само по себе, нужно рассмотреть, каково оно при государях недалеких или злых; ибо они либо такими взойдут на трон, либо же трон сделает их такими.

Эти трудности не ускользнули от внимания наших авторов, но они нисколько этим не смутились. Спасение, говорят они, заключается в том, чтобы повиноваться безропотно[8]: Бог дает дурных королей во гневе, и их нужно терпеть как кару небесную. Рассуждение это весьма поучительно, что и говорить; но оно было бы, кажется, уместнее в слове с кафедры, нежели в книге о политике. Что сказать о таком враче, который обещает чудеса, а все его искусство в том, чтобы призывать больного к терпению? Хорошо известно, что нужно терпеть Правительство дурное, раз такова форма Правления; дело тогда заключалось бы в том, чтобы найти Правление хорошее.

Глава VII. О ПРАВЛЕНИЯХ СМЕШАННЫХ[9]

Собственно говоря, отдельные виды Правления в чистом виде не существуют. Единоличному правителю нужны подчиненные ему магистраты; народное Правление должно иметь главу. Таким образом, при разделении исполнительной власти всегда существует постепенный переход от большего числа к меньшему с тою разницей, что большое число может зависеть от малого или – малое от большого.

Иногда налицо разделение власти поровну; либо когда составные части находятся во взаимной зависимости, как это наблюдается в Правительстве Англии; или же когда власть каждой части независима, но неполна, как в Польше[10]. Эта последняя форма – дурна, потому, что в таком

Об Общественном договоре               265

случае единства в Правлении нет и нет внутренней связи в Государстве.

Который из видов Правления лучше: чистый или смешанный?[11] Вопрос этот весьма занимает политиков; и на него нужно дать такой же ответ, какой я дал выше относительно всякой формы Правления.

Простое Правление – лучшее само по себе по одному тому, что оно простое. Но если исполнительная власть не зависит в достаточной мере от законодательной, т. е. когда существует больше отношений между государем и сувереном, чем между народом и государем, то такое отсутствие соразмерности необходимо исправить, разделяя Правительство. Ибо тогда власть всех его частей над подданными не уменьшается, а разделение делает их все вместе менее сильными по отношению к суверену.

Это же затруднение устраняют иногда при помощи посредствующих магистратов, которые, оставляя Правительство в целости, служат только для уравновешивания обеих властей и для поддержания их взаимных прав. Но тогда Правление не будет смешанным, оно будет умеренным.

Подобными же путями можно устранить и противоположное затруднение и, если Правление чересчур слабо, учредить коллегии, чтобы его сосредоточить: это практикуется во всех демократиях. В первом случае Правление разделяют, чтобы его ослабить, а во втором – чтобы его усилить. Ибо максимум силы и слабости одинаково встречается при простых видах Правления, в то время как смешанные формы дают среднюю силу.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Первые общества управлялись аристократически. – Руссо здесь отходит от античной традиции (Аристотель. Политика. III, 10, 7), видевшей древнейшую форму в монархии.

[2] Слово «жрецы» – «pretres» – происходит от латинского «presbyter» – «старейший» (заимствовано из греческого). «Старейшины» – «les anciennes» – от латинского «anteanus», от «ante» – «вперед», «перед», т. е. «первоприсутствующие». «Сенат» – «senat» – от латинского «senex», «senes» – «совет старейших». Геронты – от греческого слова «yepovreq» – «старцы» – название старейших членов племени, составлявших его совет.

* Очень важно установить законами форму избрания магистратов, ибо, предоставляя это делать по его воле государю, нельзя избежать превращения аристократии в наследственную, как это получилось в республиках Венецианской и Бернской [Совсем иной, отрицательный отзыв о Бернской республике дает Руссо в своих «Соображениях об образе Правления в Польше» (гл. XI).]. Поэтому первая уже давно представляет собой разложившееся Государство; вторая же еще сохраняется благодаря чрезвычайной мудрости своего Сената: это – исключение, весьма почтенное и весьма опасное.

[3] Здесь явное заблуждение Руссо; преобладание богачей Аристотель видел в олигархии («Политика», III, VII, 1279 в), в аристократии же он, верный патриархальным традициям античного полиса, считал возможным осуществить наиболее совершенную гражданскую организацию общества при условии численного и политического преобладания «среднего класса» («Политика», IV, II, 1295 в).

[4] Архимед (ок. 287–212 гг. до н. э.) – великий греческий математик и физик.

[5] Хотя в предыдущей главе Руссо и объявил худшим из видов правления, основанных на законе, наследственную аристократию, но теперь читателю становится ясно, что эта пальма первенства должна остаться за наследственной монархией. Недаром в «Полисинодии аббат де Сен-Пьер» он приходит к выводу о том, что «у всех народов, имеющих короля, абсолютно необходимо установить такую форму Правления, которая могла бы без него обходиться» (см. J.-J. Rousseаu. Political writings, v. I, p. 399.

[6] Имеется в виду текст Библии из первой Книги Царств, 8, именуемой также первой книгой пророка Самуила, последнего судьи Израиля, которому Бог, в наказание за отступничество его народа, открыл картину того произвола и угнетения, которому его соотечественников подвергнет новый царь, поставленный над ними в виде кары.

[7] ...показал Макиавелли. – В следующих за этим строках и в примечании, которое было включено составителями в издание его «Сочинений» 1782 г., Руссо дает этому противоречивому деятелю положительную характеристику, довольно резко расходящуюся с его позднейшей репутацией. Точка зрения Руссо имеет своих предшественников, например в лице Спинозы (см. его «Политический трактат», гл. V, § 7), и более отдаленных в лице профессора права XVI в. в Оксфорде А. Жентили («De Legationibus», кн. Ill, гл. 9), соответствующую выдержку откуда приводил П. Бейль в своем знаменитом «Словаре» (ст. «Макиавелли»). Весьма существенно, что сходную позицию занимал Дидро, который в статье «Макиавеллизм» в т. IX «Энциклопедии» (1765, стр. 793) писал, что когда автор «Государя» создавал этот свой трактат, то он им словно хотел сказать своим согражданам: «читайте хорошенько это произведение. Если вы когда-либо согласитесь иметь повелителя, он будет таким, каким я вам его нарисовал: вот хищный зверь, которому вы отдаетесь».

* Макиавелли был порядочным человеком и добрым гражданином; но, будучи связан с домом Медичи, он был вынужден, когда отечество его угнеталось, скрывать свою любовь к свободе. Один только выбор им его отвратительного героя [В «Государе» Макиавелли изображает Цезаря Борджиа (ок. 1476–1507), известного своими чудовищными преступлениями, ценой которых он захватил власть в ряде отдельных феодальных владений, на которые тогда распадалась Италия.] достаточно обнаруживает его тайное намерение; а сопоставление основных правил его книги о Государе с принципами его же Рассуждения о Тите Ливии и его Истории Флоренции доказывает, что этот глубокий политик имел до сих пор лишь читателей поверхностных или развращенных. Римская курия [Римская курия... – В оригинате «la cour de Rome», т. e. римский двор, но в тексте речь явно идет о Ватикане, который один только присвоил себе право налагать запрет на ту или иную книгу. Но в то же время имеется в виду и двор палы как светского государя.] наложила на его книгу строжайшее запрещение. Еще бы, ведь именно папский двор Макиавелли и изобразил наиболее прозрачно.

* «Ибо самое удобное и самое быстрое средство отличить добро от зла – это спросить тебя, чего ты хотел, а чего нет, если бы королем был не ты, а другой» (лат.). [Тацит. История, кн. I, 16].

[8] ...повиноваться безропотно... – Именно к этому призывал, например, Боссюэ, считавший единственно возможным со стороны подданных «почитительные представления», но без ропота, без мятежей; Кальвин в своем «Institution de la religion chretienne» (1560, t. IV, ch. XX, § 24), известном Руссо, писал, что «мы должны настолько соблюдать порядок, установленный Богом, что нам надлежит почитать даже тиранов, находящихся у власти».

[9] Явное указание на посвященную этому вопросу кн. XI, гл. VI «О духе законов» Монтескье.

[10] Здесь речь идет не о liberum veto, как это часто предполагают, а о неограниченных полномочиях министров и других высших должностных лиц в сфере их деятельности.

[11] В древности этот вопрос обсуждали Платон («Законы», кн. III и IV), Аристотель и Полибий.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.