Предыдущий | Оглавление | Следующий

Глава VI. О ЗАКОНЕ

Общественным соглашением мы дали Политическому организму существование и жизнь; сейчас речь идет о том, чтобы при помощи законодательства сообщить ему движение и наделить волей. Ибо первоначальный акт, посредством которого этот организм образуется и становится единым, не определяет еще ничего из того, что он должен делать, чтобы себя сохранить.

То, что есть благо и что соответствует порядку[1], является таковым по природе вещей и не зависит от соглашений между людьми. Всякая справедливость – от Бога, Он один – ее источник; но если бы мы умели получать ее с такой высоты, мы бы не нуждались ни в правительстве, ни в законах. Несомненно, существует всеобщая справедливость, исходящая лишь от разума, но эта справедливость, чтобы быть принятой нами, должна быть взаимной. Если рассматривать вещи с человеческой точки зрения, то при отсутствии естественной санкции законы справедливости бессильны между людьми; они приносят благо лишь бесчестному и несчастье – праведному, если этот последний со-

Об Общественном договоре               227

блюдает их в отношениях со всеми, а никто не соблюдает их в своих отношениях с ним. Необходимы, следовательно, соглашения и законы, чтобы объединить права и обязанности и вернуть справедливость к ее предмету. В естественном состоянии, где все общее, я ничем не обязан тем, кому я ничего не обещал; я признаю чужим лишь то, что мне не нужно. Совсем не так в гражданском состоянии, где все права определены Законом.

Но что же такое, в конце концов, закон? До тех пор, пока люди не перестанут вкладывать в это слово лишь метафизические понятия[2], мы в наших рассуждениях будем, по-прежнему, уж не понимать друг друга; и даже если объяснят нам, что такое закон природы, это еще не значит, что благодаря этому мы лучше поймем, что такое закон Государства.

Я уже сказал, что общая воля не может высказаться по поводу предмета частного. В самом деле, этот частный предмет находится либо в Государстве, либо вне его. Если он вне Государства, то посторонняя ему воля вовсе не является общей по отношению к нему; а если этот предмет находится в Государстве, то он составляет часть Государства: тогда между целыми и частью устанавливается такое отношение, которое превращает их в два отдельных существа; одно – это часть, а целое без части – другое. Но целое минус часть вовсе не есть целое; и пока такое отношение существует, нет более целого, а есть две неравные части; из чего следует, что воля одной из них вовсе не является общею по отношению к другой.

Но когда весь народ выносит решение, касающееся всего народа, он рассматривает лишь самого себя, и если тогда образуется отношение, то это – отношение целого предмета, рассматриваемого с одной точки зрения, к целому же предмету, рассматриваемому с другой точки зрения, – без какого-либо разделения этого целого. Тогда сущность того, о чем выносится решение, имеет общий характер так же, как и воля, выносящая это решение. Этот именно акт я и называю законом.

Когда я говорю, что предмет законов всегда имеет общий характер, я разумею под этим, что Закон рассматривает подданных как целое, а действия – как отвлечение, но никогда не рассматривает человека как индивидуум или отдельный поступок. Таким образом, Закон вполне может

Руссо Жан-Жак. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 228

установить, что будут существовать привилегии, но он не может предоставить таковые никакому определенному лицу; Закон может создать несколько классов граждан, может даже установить те качества, которые дадут право принадлежать к каждому из этих классов; но он не может конкретно указать, что такие-то и такие-то лица будут включены в тот или иной из этих классов; он может установить королевское Правление и сделать корону наследственной; но он не может ни избирать короля, ни провозглашать какую-либо семью царствующей, – словом, всякое действие, объект которого носит индивидуальный характер, не относится к законодательной власти.

Уяснив себе это, мы сразу же поймем, что теперь излишне спрашивать о том, кому надлежит создавать законы, ибо они суть акты общей воли; и о том, стоит ли государь выше законов, ибо он член Государства; и о том, может ли Закон быть несправедливым, ибо никто не бывает несправедлив по отношению к самому себе; и о том, как можно быть свободным и подчиняться законам, ибо они суть лишь записи изъявлений нашей воли.

И еще из этого видно, что раз в Законе должны сочетаться всеобщий характер воли и таковой же ее предмета, то все распоряжения, которые самовластно делает какой-либо частный человек, кем бы он ни был, никоим образом законами не являются. Даже то, что приказывает суверен по частному поводу, – это тоже не закон, а декрет; и не акт суверенитета, а акт магистратуры.

Таким образом, я называю Республикою всякое Государство, управляемое посредством законов[3], каков бы ни был при этом образ управления им; ибо только тогда интерес общий правит Государством и общее благо означает нечто. Всякое Правление* посредством законов, есть республиканское: что такое Правление, я разъясню ниже.

Законы, собственно – это лишь условия гражданской ассоциации. Народ, повинующийся законам, должен быть их творцом: лишь тем, кто вступает в ассоциацию, положено определять условия общежития. Но как они их определят? Сделают это с общего согласия, следуя внезапному

Об Общественном договоре               229

вдохновению? Есть ли у Политического организма орган для выражения его воли? Кто сообщит ему предусмотрительность, необходимую, чтобы проявления его воли превратить в акты и заранее их обнародовать? Как иначе провозгласит он их в нужный момент? Как может слепая толпа, которая часто не знает, чего она хочет, ибо она редко знает, что ей на пользу, сама совершить столь великое и столь трудное дело, как создание системы законов? Сам по себе народ всегда хочет блага, но сам он не всегда видит, в чем оно. Общая воля всегда направлена верно и прямо, но решение, которое ею руководит, не всегда бывает просвещенным. Ей следует показать вещи такими, какие они есть, иногда – такими, какими они должны ей представляться; надо показать ей тот верный путь, который она ищет; оградить от сводящей ее с этого пути воли частных лиц; раскрыть перед ней связь стран и эпох; уравновесить привлекательность близких и ощутимых выгод опасностью отдаленных и скрытых бед. Частные лица видят благо, которое отвергают; народ хочет блага, но не ведает в чем оно. Все в равной мере нуждаются в поводырях. Надо обязать первых согласовать свою волю с их разумом; надо научить второй знать то, чего он хочет. Тогда результатом просвещения народа явится союз разума и воли в Общественном организме; отсюда возникает точное взаимодействие частей и, в завершение всего, наибольшая сила целого. Вот что порождает нужду в Законодателе.

Глава VII. О ЗАКОНОДАТЕЛЕ

Для того чтобы открыть наилучшие правила общежития, подобающие народам, нужен ум высокий, который видел бы все страсти людей и не испытывал ни одной из них; который не имел бы ничего общего с нашею природой, но знал ее в совершенстве; чье счастье не зависело бы от нас, но кто согласился бы все же заняться нашим счастьем; наконец, такой, который, уготовляя себе славу в отдаленном будущем, готов был бы трудиться в одном веке, а пожинать плоды в другом*. Потребовались бы Боги, чтобы дать законы людям.

Руссо Жан-Жак. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 230

Тот же вывод, который делал Калигула применительно к фактам, Платон возводил в принцип для определения свойств человека, призванного к гражданской деятельности или к тому, чтобы стать царем, принцип, поисками которого он занят в своей книге о Правлении[4]. Но если верно, что великие государи встречаются редко, то что же тогда говорить о великом Законодателе? Первому надлежит лишь следовать тому образцу, который должен предложить второй. Этот – механик, который изобретает машину; тот – лишь рабочий, который ее собирает и пускает вход. При рождении обществ, – говорит Монтескье, – сначала правители Республик создают установления, а затем уже установления создают правителей Республик[5].

Тот, кто берет на себя смелость дать установления какому-либо народу, должен чувствовать себя способным изменить, так сказать, человеческую природу, превратить каждого индивидуума, который сам по себе есть некое замкнутое и изолированное целое, в часть более крупного целого, от которого этот индивидуум в известном смысле получает свою жизнь и свое бытие; переиначить организм человека, дабы его укрепить; должен поставить на место физического и самостоятельного существования, которое нам всем дано природой, существование частичное и моральное. Одним словом, нужно, чтобы он отнял у человека его собственные силы и дал ему взамен другие, которые были бы для него чужими и которыми он не мог бы пользоваться без содействия других. Чем больше эти естественные силы иссякают и уничтожаются, а силы, вновь приобретенные, возрастают и укрепляются, тем более прочным и совершенным становится также и первоначальное устройство; так что, если каждый гражданин ничего собою не представляет и ничего не может сделать без всех остальных, а сила, приобретенная целым, равна сумме естественных сил всех индивидуумов или превышает эту сумму, то можно сказать, что законы достигли то самой высокой степени совершенства, какая только им доступна.

Законодатель – во всех отношениях человек необыкновенный в Государстве. Если он должен быть таковым по своим дарованиям, то не в меньшей мере должен он быть таковым по своей роли. Это – не магистратура; это – не

Об Общественном договоре               231

суверенитет. Эта роль учредителя Республики совершенно не входит в ее учреждение. Это – должность особая и высшая, не имеющая ничего общего с властью человеческой. Ибо если тот, кто повелевает людьми, не должен властвовать над законами, то и тот, кто властвует над законами, также не должен повелевать людьми. Иначе его законы, орудия его страстей, часто лишь увековечивали бы совершенные им несправедливости; он никогда не мог бы избежать того, чтобы частные интересы не искажали святости его создания.

Когда Ликург давал законы своему отечеству, он начал с того, что отрекся от царской власти[6]. В большинстве греческих городов существовал обычай поручать составление законов чужестранцам. Этому обычаю часто подражали итальянские Республики нового времени; также поступила Женевская Республика, и она не может пожаловаться на результаты*. Рим в пору своего наибольшего расцвета увидел, как возродились в его недрах все преступления тирании, и видел себя уже на краю гибели, потому что соединил на головах одних и тех же людей знаки достоинства законодателя и власти царя.

Между тем даже Децемвиры никогда не присваивали себе[7] права вводить какой-либо закон своею собственною властью. «Ничто из того, что мы вам предлагаем, – говорили они народу, – не может превратиться в закон без вашего согласия. Римляне, будьте сами творцами законов, которые должны составить ваше счастье».

Вот почему тот, кто составляет законы, не имеет, следовательно, или не должен иметь какой-либо власти их вводить; народ же не может, даже при желании, лишить себя этого непередаваемого права, ибо согласно первоначальному соглашению, только общая воля налагает обязательства на частных лиц, и никогда нельзя быть уверенным в том, что воля какого-либо частного лица согласна с общею, пока она не станет предметом свободного голосования народа. Я уже это говорил, но не бесполезно это еще раз повторить.

Руссо Жан-Жак. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 232

Итак, мы обнаруживаем в деле создания законов одновременно две вещи, которые, казалось бы, исключают одна другую: предприятие, повышающее человеческие силы, и, для осуществления его, – власть, которая сама по себе ничего не значит.

И вот еще одна трудность, заслуживающая внимания. Мудрецы, которые хотят говорить с простым народом своим, а не его языком, никогда не смогут стать ему понятными. Однако есть множество разного рода понятий, которые невозможно перевести на язык народа. Очень широкие планы и слишком далекие предметы равно ему недоступны; поскольку каждому индивидууму по вкусу лишь такая цель управления, которая отвечает его частным интересам, он плохо представляет себе те преимущества, которые извлечет из постоянных лишений, налагаемых на него благими законами. Для того чтобы рождающийся народ мог одобрить здравые положения политики и следовать основным правилам пользы государственной, необходимо, чтобы следствие могло превратиться в причину, чтобы дух общежи-тельности, который должен быть результатом первоначального устроения, руководил им, и чтобы люди до появления законов были тем, чем они должны стать благодаря этим законам. Так, Законодатель, не имея возможности воспользоваться ни силою, ни доводами, основанными на рассуждении, по необходимости прибегает к власти иного рода, которая может увлекать за собою, не прибегая к насилию, и склонять на свою сторону, не прибегая к убеждению.

Вот что во все времена вынуждало отцов наций призывать к себе на помощь небо и наделять своею собственной мудростью богов, дабы народы, покорные законам Государства как законам природы и усматривая одну и ту же силу в сотворении человека и в создании Гражданской общины, повиновались по своей воле и покорно несли бремя общественного благоденствия.

Решения этого высшего разума, недоступного простым людям, Законодатель и вкладывает в уста бессмертных, чтобы увлечь божественною властью тех, кого не смогло бы поколебать в их упорстве человеческое благоразумие*.

Об Общественном договоре               233

Но не всякому человеку пристало возвестить глас богов и не всякому поверят, если он объявит себя истолкователем их воли. Великая душа Законодателя – это подлинное чудо[8], которое должно оправдать его призвание. Любой человек может высечь таблицы на камне или приобрести треножник для предсказаний; или сделать вид, что вступил в тайные сношения с каким-нибудь божеством; или выучить птицу, чтобы она вещала ему что-либо на ухо; или найти другие грубые способы обманывать народ. Тому, кто умеет делать лишь это, пожалуй, удастся собрать толпу безумцев; но ему никогда не основать царства, и его нелепое создание вскоре погибнет вместе с ним. Пустые фокусы создают скоропреходящую связь, лишь мудрость делает ее долговременной. Все еще действующий иудейский закон и закон потомка Исмаила[9], что вот уже десять веков управляет половиною мира, доныне возвещают о великих людях, которые их продиктовали, и в то же время как горделивая философия или слепой сектантский дух видят в них лишь удачливых обманщиков[10], истинного политика восхищает в их установлениях тот великий и могучий гений, который дает жизнь долговечным творениям.

Не следует, однако, заключать из всего этого вместе с Уорбертоном[11], что предмет политики и религии в наше время один и тот же; но что при становлении народов одна служит орудием другой[12].

Глава VIII. О НАРОДЕ

Подобно архитектору, который, прежде чем воздвигнуть большое здание, обследует и изучает почву, чтобы узнать сможет ли она выдержать его тяжесть, мудрый законодатель не начинает с сочинения законов, самых благих самих по себе, но испытует предварительно, способен ли народ, которому он их предназначает, их выдержать. Вот почему Платон отказался дать законы жителям Аркадии[13] и Кире-

Руссо Жан-Жак. Об общественном договоре. Трактаты – М.: КАНОН-Пресс, 1998. С. 234

наики[14], зная, что оба эти народа богаты и не потерпят равенства. Вот почему на Крите были хорошие законы и дурные люди, ибо Минос взялся устанавливать порядок[15] в народе, исполненном пороков.

Блистали на земле тысячи таких народов, которые никогда не вынесли бы благих законов; народы же, которые способны были к этому, имели на то лишь весьма краткий период времени во всей своей истории. Большинство народов как и людей, восприимчивы лишь в молодости; старея, они становятся неисправимыми. Когда обычаи уже установились и предрассудки укоренились, опасно и бесполезно было бы пытаться их преобразовать; народ даже не терпит, когда касаются его недугов, желая их излечить, подобно тем глупым и малодушным больным, которые дрожат при виде врача.

Это не значит, что подобно некоторым болезням, которые все переворачивают в головах людей и отнимают у них память о прошлом, и в истории Государств не бывает бурных времен, когда перевороты действуют на народы так же, как некоторые кризисы на индивидуумов; когда на смену забвению приходит ужас перед прошлым и когда Государство, пожираемое пламенем гражданских войн, так сказать, возрождается из пепла и вновь оказывается в расцвете молодости, освобождаясь из рук смерти. Так было со Спартой во времена Ликурга, с Римом после Тарквиниев, так было в наши времена в Голландии и в Швейцарии после изгнания тиранов[16].

Но такие события редки: это – исключения, причина которых всегда лежит в особой природе такого Государства. Они даже не могли бы повториться дважды в жизни одного и того же народа; ибо он может сделаться свободным тогда, когда находится в состоянии варварства, но более на это не способен, когда движитель гражданский износился[17]. Тогда смуты могут такой народ уничтожить, переворотам же более его не возродить; и как только разбиты его оковы, он и сам распадается и уже больше не существует как народ. Отныне ему требуется уже повелитель, а никак не освободитель. Свободные народы, помните правило: «Можно завоевать свободу, но нельзя обрести ее вновь».

Юность – не детство[18]. У народов, как и людей, существует пора юности или, если хотите, зрелости, которой следует дождаться, прежде чем подчинять их законам. Но

Об Общественном договоре               235

наступление зрелости у народа не всегда легко распознать; если же ввести законы преждевременно, то весь труд пропал. Один народ восприимчив уже от рождения, другой не становится таковым и по прошествии десяти веков. Русские никогда не станут истинно цивилизованными, так как они подверглись цивилизации чересчур рано. Петр обладал талантами подражательными, у него не было подлинного гения, того, что творит и создает все из ничего. Кое-что из сделанного им было хорошо, большая часть была не к месту. Он понимал, что его народ был диким, но совершенно не понял, что он еще не созрел для уставов гражданского общества[19]. Он хотел сразу просветить и благоустроить свой народ, в то время как его надо было еще приучать к трудностям этого. Он хотел сначала создать немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы создавать русских. Он помешал своим подданным стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они были тем, чем они не являются. Так наставник-француз воспитывает своего питомца, чтобы тот блистал в детстве, а затем навсегда остался ничтожеством. Российская империя пожелает покорить Европу – и сама будет покорена. Татары, ее подданные или ее соседи, станут ее, как и нашими повелителями[20]. Переворот этот кажется мне неизбежным. Все короли Европы сообща способствуют его приближению.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] То, что есть благо и соответствует порядку... – В данном, более широком аспекте понятие о порядке (ordre) ведет свое происхождение от философии Платона. Об этом говорит, в частности, следующее далее указание на божественное происхождение справедливости.

[2] Возможно, Руссо имеет в виду даваемое Монтескье определение закона как отношений, неизбежно вытекающих из природы вещей («О духе законов», кн. I, гл. I. – Избр. произв., стр. 136).

[3] ..я называю Республикою всякое Государство, управляемое посредством законов... – Эта позиция Руссо оказала в дальнейшем сдерживающее влияние на формирование республиканской идеи во Франции, так как затрудняла усвоение классовой природы монархии. Проявилось это, в частности, в линии поведения М. Робеспьера в дни политического кризиса лета 1791 г., когда впервые возникло массовое демократическое республиканское движение, к которому он, однако, не примкнул.

* Под этим словом я разумею не только Аристократию или Демократию, но вообще всякое Правление, руководимое общей волей, каковая есть Закон. Чтобы Правительство было законосообразным, надо, чтобы оно не смешивало себя с сувереном, но чтобы оно было его служителем: тогда даже Монархия есть Республика. Это станет ясным из следующей книги.

* Народ становится знаменитым лишь когда его законодательство начинает клониться к упадку. Неизвестно, в течение скольких веков устроение, данное Ликургом, составляло счастье спартанцев, прежде чем о них заговорили в других частях Греции.

[4] ...в своей книге о Правлении. – Это название скорее может обозначать сочинение Платона «Государство», однако место, которое имеет в виду Руссо, находится в диалоге «Политик», гл. XXIII и XXIXXXXII (Платон. Сочинения, ч. VI. М., 1879, стр. 69–71, 98–100, 127).

[5] ...создают правителей Республик. – См. Монтескье. Размышления о причинах величия и падения римлян, гл. I (Избр. произв., стр. 50).

[6] ...от царской власти. – В первом наброске Руссо употребил по традиции термин «souverainete», связанный с «souverain» – государь, верховный правитель. Но поскольку он вложил в это понятие новое содержание, именуя сувереном только народ в его совокупности, то он заменил его другим понятием «royaute» (королевская, царская власть).

* Те, кто смотрят на Кальвина лишь как на богослова [Те, кто смотрят на Кальвина лишь как на богослова... – Кальвин (1509–1564) – один из главных представителей движения буржуазной реформации. С 1541 г. он стал во главе теократического правления протестантской Женевы, подавляя оппозицию суровыми мерами, вплоть до смертной казни. При нем преследовались театр, танцы и иные светские развлечения. Суровый дух кальвинизма имел известное влияние на формирование взглядов Руссо, а фигуру самого Кальвина здесь он явно идеализирует. Изменяя в целом свой взгляд на настоящее и прошлое Женевы, под влиянием событий 1762 г., Руссо увидел по-иному образ Кальвина, о котором напишет во втором из своих «Писем с Горы», что это был, конечно, великий человек, но в конце концов это был человек, и «что особенно скверно – богослов; у него было честолюбие гения, чувствующего свое превосходство и возмущающегося, если это оспаривают».], не понимают, по-видимому, всей широты его гения. Составление наших мудрых Эдиктов, в котором он принимал немалое участие, делает ему столько же чести, как и его «Наставление» [...его «Наставление». – Имеется в виду сочинение Кальвина «Наставление в христианской вере» (1536), представляющее собой как бы свод воззрений протестантизма.]. Какие бы перевороты ни произошли со временем в нашей вере, – до тех пор пока не угаснет среди нас любовь к отечеству и свободе, – в нашей стране никогда не перестанут благословлять память этого великого человека.

[7] ..Децемвиры никогда не присваивали себе... – Децемвиры – коллегия из десяти лиц (отсюда ее название), избиравшаяся у римлян для различных поручений. Руссо имеет в виду наиболее известную, созданную в 451 г. до н. э., выработавшую законы, выгравированные на десяти медных досках. Ввиду недостаточности этих законов, избранные в 450 г. децемвиры сделали необходимые дополнения («Законы 12 таблиц»), но не сложили с себя чрезвычайных полномочий по истечении их срока и вели себя диктаторски, что и вызвало их отрешение от власти.

* * «L’veramente, – говорит Макиавелли, – mat поп /и alcuno ordinatore di leggi straordinarie inun popolo, eke поп rfcorresse a Dio, perche altrimenti поп sarebbero accettate; perche sono molti beni conosciutl da uno prudente, i quali поп hanno in se ragioni evidenti da potergli persuadere ad altrul». – Discorsi sopra Tito Livio, L. I. cap. XI. «В самом деле, не было ни одного учредителя чрезвычайных законов какого-либо народа, который бы не прибегнул к Богу, так как иначе они не были бы приняты; есть много благ, которые хорошо понятны мудрецам, но сами по себе недостаточно очевидны, чтобы можно было убедить в них других людей». – «Рассуждение на первую декаду Тита Ливия», кн. 1, гл. XI (итал.).

[8] ...подлинное чудо... – Фигура законодателя близка в глазах Руссо к традиционному образу пророка. См. кн. И. гл. II первого наброска «Общественного договора» и «Письма с Горы», письмо III.

[9] ...иудейский закон и закон потомка Исмаила... – Потомок Исмаила – Магомет; арабы рассматривают себя как потомков Исмаила и его 12 сыновей.

Иудейский закон – законодательство Моисея, высокую оценку которому Руссо дает в II гл. «Соображений об образе правления в Польше» и в одном из дошедших до нас набросков («О евреях»).

[10] ...горделивая философия или слепой сектантский дух видят в них лишь угодливых обманщиков... – Имеются в виду как общая концепция сущности религии, свойственная Просвещению в целом, так и отмеченные этими чертами отдельные произведения, например, пьеса Вольтера «Магомет», в которой он трактуется именно как лицемер.

[11] Уорбертон, Уильям (1698–1779) – епископ Глочестерский, автор трактатов «Союз Церкви и Государства» (1736) (французский перевод 1742 г.) и «Божественное законодательство Моисея» (1737–1741).

[12] ...одна служит орудием другой. – Это мысль Макиавелли («Рассуждение на первую декаду Тита Ливия», кн. I, гл. XI).

[13] Аркадия – область в Древней Греции, в центре Пелопоннеса, с мягким климатом и условиями, благоприятными для животноводства, что и сделало в древности Аркадию символом легко добываемого достатка.

[14] Киренаика – плодородная страна на севере Африки, где греческие колонисты в VII в. до н. э. основали первые поселения с центром в г. Кирене. Впоследствии, в 321 г. Кирена создала союз пяти государств под копровительством Птолемеев – македоно-греческих правителей Египта.

[15] ...Минос взялся установить порядок... – Минос – мифический царь острова Крита. Ему приписывается создание морского господства Крита и древнекритское законодательство, в разработке которого ему помогал Зевс, являвшийся его отцом.

[16] Речь идет об изгнании представителей испанских и австрийских Габсбургов из Нидерландов в ходе буржуазной революции 1566–1609 гг. и из Швейцарии на протяжении XIV и начала XV в.

[17] ...движитель гражданский износился. – Ср. Макиавелли. Указ, соч., кн. I, гл. XVI и XVII.

[18] Юность – не детство. – Как показывает хранящийся в Женевской городской библиотеке экземпляр первого издания этого трактата с пометками Руссо, он вписал эти слова, чтобы устранить противоречие между положением о том, что большинство народов восприимчивы (dociles) лишь в молодости, и следующим за этими словами утверждением о том, что подчинять народы законам надо в пору юности или зрелости.

[19] ...еще не созрел для уставов гражданского общества. – Этот отрывок один из наиболее сложных для понимания. В значительной мере он направлен против идеализации деятельности и всего образа Петра Великого Вольтером, в посвященной ему книге и в книге о Карле XII, причем Руссо впадает в противоположную крайность.

Главный упрек Руссо состоит в том, что правитель этот «начал создавать из своих подданных немцев и англичан, в то время когда надо было формировать русских» – обусловлен тем, что Руссо видел первое правило деятельности законодателя в создании или укреплении национального характера.

[20] Предположения эти носят произвольный характер, и Вольтер был прав в их критике (см. его «Idees republicaines», XXXVII).










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.