Предыдущий | Оглавление | Следующий

В. Отправление правосудия

 

а) Право как закон. 2

b) Наличное бытие закона. 12

с) Суд. 19

 

§ 209

Относительное во взаимосвязи потребностей и труда, необходимого для их удовлетворения, имеет ближайшим образом свою рефлексию внутри себя, вообще в бесконечной личности, в (абстрактном) праве. Но сама эта сфера относительного как образование дает праву наличное бытие в качестве всеобщепризнанного, знаемого и валимого и опосредует этой знаемостью и волимостью приобретение им значимости и объективной действительности.

Примечание. Образованию, мышлению как сознанию единичного в форме всеобщего, свойственно понимать Я как всеобщее лицо, в котором все тождественны. Значение человека в том, что он человек, а не в том, что он еврей, католик, протестант, немец, итальянец и т. д. Это сознание, для которого значима мысль, бесконечно важно – недостатком оно является лишь в том случае, если оно в качестве космополитизма фиксируется на позиции, которая заставляет его противостоять конкретной государственной жизни.

Прибавление. С одной стороны, вследствие системы частных устремлений право становится внешне необходимо в качестве защиты особенности. Хотя оно и вытекает из понятия, однако в существование оно вступает только потому, что оно полезно для удовлетворения потребностей. Для того чтобы обладать мыслью о праве, надо иметь образование, приучающее мыслить, и не пребывать только в чувственном: надо применять к предметам форму всеобщности и в воле также ориентироваться на всеобщее.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 246

Лишь после того, как люди изобрели многочисленные потребности и их приобретение переплелось с удовлетворением, могли образоваться законы.

§ 210

Объективная действительность права состоит отчасти в том, что оно есть для сознания, становится вообще знаемым, отчасти в том, что оно обладает мощью действительности и имеет силу, а тем самым знаемо и как есеобщезначимое.

а) Право как закон

§ 211

То, что есть право в себе, положено в его объективном наличном бытии, т. е. определено для сознания мыслью и известно как то, что есть и признано правом, как закон[1], посредством этого определения право есть вообще позитивное право.

Примечание. Полагать нечто как всеобщее, т. е. осознать его как всеобщее, означает, как известно, мыслить (ср. выше§ 13, прим., и§ 21, прим.); сводя содержание к его простейшей форме, сознание сообщает ему его последнюю определенность. То, что есть право, лишь становясь законом, обретает не только форму своей всеобщности, но и свою истинную определенность. Поэтому в представлении о законодательстве надо иметь в виду не только тот момент, что посредством этого законодательства высказывается нечто в качестве общезначимого правила поведения; важнее этого внутренний существенный момент – познание содержания в его определенной всеобщности. Даже обычное право – так как только животные имеют закон в виде инстинкта и только люди обладают им как привычкой – содержит момент, который состоит в том, что оно существует как мысль и что его знают. Отличие норм обычного права от законов заключаемая лишь в том, что знание этих законов права субъективно и случайно, поэтому они для себя менее определенны и всеобщность мысли в них замутнена, к тому же знание права в том или другом его аспекте, да и вообще, есть лишь случайнее достояние немногих. Их мнимое преимущество, которое якобы заключается в том, что они благодаря своей форме, т. е. будучи обычаями, перешли в жизнь (в наши дни, впрочем, чаще всего говорят о жизни и о переходе в жизнь имен-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 247

но в тех случаях, когда занимаются самым мертвенным материалом и самыми мертвенными мыслями), иллюзорно, ибо действующие законы нации не перестают быть обычаями от того, что их записали и собрали. Когда нормы обычного права оказываются собранными н сопоставленными, что должно произойти у каждого народа, достигшего хотя бы некоторого образования, то это собрание правовых норм составляет кодекс, который, правда, поскольку он является просто собранием законов, будет характеризоваться бесформенностью, неопределенностью и неполнотой. От кодекса в подлинном смысле слова он будет отличаться тем, что тот мысленно постигает и высказывает правовые принципы в их всеобщности и тем самым в их определенности. Английское земское право или общее право содержится, как известно, в статутах (формальных законах) и в так называемом неписаном законе; впрочем, этот неписаный закон тоже записан, и знание его может и должно быть достигнуто только посредством чтения (многих томов in quarto, в которых он содержится). Но какая невероятная путаница наблюдается как в тамошнем правосудии, так и в самом предмете. Знатоки этого права обращают внимание в особенности на то, что поскольку этот неписаный закон положен в основу решений судебных палат и судей и судьи, следовательно, постоянно выступают в роли законодателей[2], то они столь же обязаны руководствоваться авторитетом своих предшественников, которые только высказали неписаный закон, сколь и не обязаны руководствоваться этим, так как сами являют собой носителей того же неписаного закона и поэтому имеют право судить о том, соответствовали или не соответствовали ему предшествующие решения. Против подобной путаницы, которая могла возникнуть в позднем римском суде вследствие авторитета различных знаменитых юристов, один император применил остроумное средство, носящее название закона о цитации[3], оно вводит своего рода коллегию давно умерших правоведов во главе с председателем, принимающих решения большинством голосов (см. История римского права господина Гуго,§ 354). Отказывать образованному народу или его юридическому сословию в способности составить кодекс – так как речь ведь идет не о том, чтобы создать систему новых по своему содержанию законов, а о том, чтобы познать наличное содержание законов в его определенной всеобщности, т. е. постичь его мыслью и указать его применение к особенному[4], – было бы одним из величайших

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 248

оскорблений, которое вообще могло бы быть нанесено нации или ее юридическому сословию.

Прибавление. Солнце и планеты также имеют свои законы, но они их не знают; варварами управляют влечения, обычаи, чувства, но они не сознают этого. Благодаря тому что право положено и знаемо, все случайное, связанное с чувствами, мнениями, формой мщения, сострадания, корыстолюбия, отпадает, и, таким образом, право лишь теперь обретает свою истинную определенность и свою честь. Лишь благодаря культивированию восприятия оно становится способным достигнуть всеобщности. Возникновение коллизий при применении законов, в разрешении которых играет свою роль рассудок судьи, совершенно необходимо, ибо в противном случае ведение дела приняло бы совершенно механический характер. Если некоторые юристы пришли к мысли, что покончить с коллизиями можно, предоставив многое усмотрению судей, то такой выход значительно хуже, так как коллизия также принадлежит мысли, мыслящему сознанию и его диалектике; решение же, принятое только судьей, было бы произволом. В пользу общего права обычно приводят тот довод, что оно жизненно, но эта жизненность, т. е. тождество определения и субъекта, еще не составляет сущность предмета; право должно быть знаемо в мысли, должно быть системой в себе самом, и только в таком качестве оно может обладать значимостью у образованных наций. Если в новейшее время высказывался взгляд, что народы не обладают призванием к законодательству, то это не только оскорбление, но и нелепое мнение, будто при бесконечном множестве существующих законов не допускается возможность того, что даже отдельные люди способны привести их в последовательную систему, тогда как именно систематизирование, т. е. возведение во всеобщее, является бесконечным стремлением времени. Точно так же некоторые считали, что собрание решений, таких, как содержатся в Corpus juris[5], следует предпочесть разработанному на основе наиболее всеобщих начал кодексу, так как в подобных решениях все еще сохраняется известная особенность и историческое воспоминание, от которого не хотят отказаться. Насколько неудовлетворительны подобные собрания, достаточно показывает практика английского права.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 249

§ 212

В этом тождестве в себе бытия и положенности обязательно как право лишь то, что есть закон. Поскольку положенность составляет ту сторону наличного бытия, в которой может выступить и случайность, порождаемая своеволием и другой особенностью, постольку то, что есть закон, может быть отличным по своему содержанию от того, что есть право в себе.

Примечание. Поэтому в позитивном праве то, что закономерно, есть источник познания того, что есть право, или, собственно говоря, что есть правое; тем самым позитивная наука о праве есть историческая наука, принципом которой является авторитет.

Все остальное – дело рассудка и касается внешнего порядка, сопоставления, последовательности, дальнейшего применения и т. п. Теории, например, уголовного права показывают, что может натворить рассудок своими рассуждениями, исходящими из оснований, когда он вдается в рассмотрение природы самого предмета. Если, с одной стороны, позитивная наука не только имеет право, но даже обязана со всей подробностью дедуцировать на основе своих позитивных данных как исторические процессы, так и применение и расщепление данных определений права на всевозможные единичности и показывать их последствия, то, с другой стороны, ее абсолютно не должно удивлять, хотя она и рассматривает это как помеху своим занятиям, если задают вопрос, разумно ли при всех этих доказательствах данное определение права. – Ср. сказанное о понимании в§ 3, прим.

§ 213

Так как право вступает в наличное бытие прежде всего в форме положенности, оно и со стороны содержания вступает как применение к материи до бесконечности обособляющихся и переплетающихся в гражданском обществе отношений и видов собственности и договоров, а затем – как применение к основанным на сердечности, любви и доверии нравственным отношениям, но к ним лишь постольку, поскольку в них содержится сторона абстрактного права (§ 159); моральная сторона и моральные заповеди, касающиеся воли в ее подлинной субъективности и особенности, не могут быть предметом позитивного законодательства. Дальнейший материал доставляют текущие права и обязанности, источником которых служит само осуществление права, государство и т. д.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 250

Прибавление. В высших отношениях брака, любви, религии, государства предметом законодательства могут стать лишь те стороны, которые по своей природе способны обладать в себе внешней стороной. Однако в этом отношении законодательства различных народов очень отличаются друг от друга. У китайцев, например, существует государственный закон, который требует, чтобы муж любил свою первую жену больше остальных своих жен. Если его изобличают в обратном, то наказывают, -подвергая ударам. В древних законах также обнаруживается множество предписаний о верности и честности, не соответствующих природе закона, так как всецело относятся к внутренней сфере. Только при принесении присяги, в которой все предоставлено совести, добропорядочность и верность должны быть приняты во внимание в качестве субстанциального.

§ 214

Однако помимо применения к особенному положенность права включает в себя применимость к единичному случаю. Тем самым оно вступает в сферу не определяемого понятием количественного (количественного для себя или как определения ценности при обмене одного качественного на другое качественное). Определенность понятия указывает лишь общую границу, внутри которой еще происходит колебание в ту или иную сторону. Однако, для того чтобы имело место осуществление, это колебание должно быть прервано, вследствие чего внутри этой границы появляется случайное и произвольное решение.

Примечание. В этом заострении всеобщего, в переходе не только к особенному, но и к единичному, т. е. к непосредственному применению, преимущественно и заключается чисто позитивное в законе. Невозможно разумно определить или посредством применения проистекающей из понятия определенности решить, что более справедливо: наказать за проступок сорока ударами или на один удар меньше, наложить штраф в пять талеров или в четыре талера и двадцать три гроша, присудить к одному году тюремного заключения, или к тремстам шестидесяти четырем дням, или же к одному году и одному, двум, трем дням? И все-таки даже один лишний удар, один лишний или недостающий талер или грош, одной неделей, одним днем больше или меньше тюремного заключения – уже несправедливость. Сам разум признает, что случайность, противоречие и видимость обладают своей, хотя и ограниченной, сферой и своим правом, и не стремится такого

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 251

рода противоречия довести до равенства и справедливости; здесь действует только заинтересованность в осуществлении, заинтересованность в том, чтобы вообще было принято определение и решение, пусть любым образом (внутри данной границы). Это решение относится к формальной уверенности в самом себе, к абстрактной субъективности, которая должна быть всецело направлена только на то, чтобы – внутри данной границы – прервать колебание и дать решение, чтобы решение было дано, или может исходить из таких определяющих оснований, как желание назвать круглое число или такое, как сорок[6] без одного.

Что закон не устанавливает эту последнюю определенность, требуемую действительностью, а предоставляет решение судье, ограничивая его лишь минимумом и максимумом, ничего по существу не меняет, так как этот минимум и максимум также круглое число и не является препятствием тому, чтобы судья затем установил такое конечное, чисто позитивное определение, а признает это его право, считая его необходимым.

Прибавление. В законах и отправлении правосудия есть существенно одна сторона, содержащая случайность и заключающаяся в том, что закон есть всеобщее определение, которое должно быть применено к отдельному случаю. Выступить против этой случайности означало бы декларировать абстракцию. Так, например, количественная сторона наказания не может быть сделана адекватной определению понятия, и любое решение всегда будет с этой стороны произволом. Но сама эта случайность необходима, и если на этом основании против кодекса вообще выдвигают аргумент, что он несовершенен, то оставляют без внимания именно ту сторону, в которой нельзя достигнуть совершенства и которую нужно принять так, как она есть.

b) Наличное бытие закона

§ 215

Обязательство по отношению к закону заключает в себе со стороны правосознания (§ 132 и прим.) необходимость того, чтобы законы были доведены до всеобщего сведения.

Примечание. Развешивать законы так высоко, чтобы их не мог прочесть ни один гражданин, как это делал тиран Дионисий, или похоронить их в пространном научном аппарате ученых книг, сборников, отклоняющихся от ре-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 252

шений суждений и мнений, обычаев и т. п., да еще все это на чужом языке, так что знание действующего права становится доступным лишь тем, кто подходит к нему с достаточной образованностью, – все это одинаково неправомерно. Правители, которые, подобно Юстиниану, дали своему народу, пусть даже бесформенное, собрание законов, а тем более те, которые дали ему земское право[7] в виде упорядоченного и определенного кодекса, не только стали величайшими благодетелями народов и с благодарностью восхвалялись ими, но и совершили этим великий акт справедливости.

Прибавление. Сословие юристов, обладающее особенным знанием законов, считает часто это знание своей монополией и полагает, что тому, кто не из их среды, не следует вмешиваться в их дела. С подобным же недоверием физики отнеслись к учению Гёте о цветах, поскольку он не был специалистом в данной области, а к тому же еще поэтом. Однако так же, как не надо быть сапожником, чтобы знать, годятся ли башмаки, не надо быть специалистом, чтобы обладать знаниями о предметах, представляющих собой общий интерес. Право касается свободы, самого достойного и священного в человеке, и он сам, поскольку оно для него обязательно, должен знать его.

§ 216

От официального кодекса требуются, с одной стороны, простые всеобщие определения, а с другой стороны, природа конечного материала ведет к бесконечным дальнейшим определениям. С одной стороны, объем законов должен быть законченным замкнутым целым, с другой – существует постоянная потребность в новых правовых определениях. Но так как эта антиномия относится к специализации всеобщих принципов, которые остаются незыблемыми, то это не ограничивает права на законченный кодекс, так же как и на то, чтобы эти всеобщие простые принципы для себя в отличие от их специализации были понятны и отчетливо сформулированы.

Примечание. Главным источником запутанности законодательства является то обстоятельство, что в ряде случаев в неправовые по своему содержанию, тем самым чисто исторические, институты со временем проникает разумное, в себе и для себя правовое, как это произошло в римских институтах (§ 180, прим.), в старом ленном праве и т. д. Однако важно понять, что сама природа конечного материала ведет к тому, что применение к нему даже в себе

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 253

и для себя разумных, внутри себя всеобщих определений ведет к поступательному движению в бесконечность. Предъявлять к кодексу требование, чтобы он был абсолютно законченным и не допускал дальнейших определений, – требование, являющееся по преимуществу немецкой болезнью, – и не допускать, вследствие того что он не может быть завершен, создания так называемого несовершенного, т. е. действительного, осуществления, значит не понимать природу таких конечных предметов, как частное право, в которых так называемое совершенство есть постоянное приближение, а также не понимать различие между всеобщим разума и всеобщим рассудка и применения его к уходящему в бесконечность материалу конечности и единичности. Le plus grand ennemi du bien c»est le mieux[8] – вот выражение истинного здравого смысла в отличие от суетного резонерства и рефлектирования.

Прибавление. Полнотой называется завершенное собрание всего единичного, входящего в некую сферу, и в этом смысле нет ни науки, ни познания, которые обладали бы полнотой. Когда говорят, что философия или какая-либо наука неполна, то под этим подразумевается, что следует подождать, пока она не станет полной, ибо ведь, может быть, отсутствует лучшее. Однако при таком подходе ничто не сдвинется с места: ни кажущаяся завершенной геометрия, в которой все-таки возникают новые определения, ни философия, предметом которой, правда, является всеобщая идея, но которая тем не менее может быть все более специализирована. Испокон веку всеобщим законом были десять заповедей[9]: не провозглашать закона – не убий только потому, что кодекс не может быть полным, сразу же воспринимается как абсурд. Каждый кодекс мог бы быть еще лучше, это смело может утверждать праздная рефлексия, ибо самое замечательное, возвышенное и прекрасное может мыслиться еще более замечательным, возвышенным и прекрасным. Большое старое дерево все более разветвляется, не становясь тем самым новым деревом, однако безрассудно было бы не сажать деревьев только потому, что могут появиться новые ветви.

§ 217

Подобно тому как в гражданском обществе право в себе становится законом, так и бывшее ранее непосредственным и абстрактным наличное бытие моего единичного права принимает значение признанности в качестве наличного бытия в существующих всеобщей воле и знании. Поэтому

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 254

приобретение собственности и связанные с этим действия должны предприниматься и совершаться в той форме, которую сообщает им это наличное бытие. Собственность покоится на договоре и на формальностях, делающих ее доказательной и правомерной.

Примечание. В гражданском обществе изначальные, т. е. непосредственные, виды приобретения и связанные с ними формальности (§ 54 и след.), собственно говоря, отпадают и встречаются только как отдельные случайности или ограниченные моменты. Формальности отвергаются отчасти чувством, не идущим дальше субъективного, отчасти рефлексией, которая видит в абстракции свое существенное; в свою очередь мертвый рассудок может держаться формальностей, противопоставляя их существу дела, и увеличивать их число до бесконечности. Впрочем, развитие образованности ведет к тому, что от чувственной и непосредственной формы содержания в ходе длительной и трудной работы удается прийти к форме его мысли и тем самым к соответствующему ему простому выражению; лишь в состоянии только возникающего образования права торжественные церемонии и формальности чрезвычайно сложны и считаются скорее самой сутью дела, чем знаком; поэтому и в римском праве сохранялось множество определений и особенно выражений, связанных с торжественными церемониями, вместо того чтобы заменить их определениями мысли и их адекватным выражением.

Прибавление. Закон есть право, положенное таким, каким оно было в себе. Я владею чем-то, у меня есть собственность, которой я завладел как бесхозной: теперь это должно быть еще признано и положено как мое. Поэтому в обществе имеют место формальности в отношении собственности: ставятся пограничные камни как знак, требующий признания других; заводятся ипотечные книги, регистрация собственности. Большая часть собственности в гражданском обществе покоится на договоре, формальности которого твердо определены. Можно, конечно, питать неприязнь к таким формальностям, полагая, что они существуют лишь для того, чтобы приносить доход начальству; можно даже рассматривать их как нечто оскорбительное и как знак недоверия, ибо утверждение – слово чести больше не имеет силы; однако существенное в форме – это то, что есть право в себе и как таковое положенное. Моя воля – воля разумная, она имеет значимость, и эта значимость должна быть признана другим. Здесь моя субъективность и субъективность другого должны отпасть,

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 255

и воля должна достигнуть уверенности, твердости и объективности, которых она может достигнуть только посредством формы.

§ 218

Так как собственность и личность обладают в гражданском обществе признанием закона и значимостью, то преступление – уже нарушение не только субъективно-бесконечного, но и всеобщего дела, обладающего в себе прочным и сильным существованием. Тем самым здесь выступает точка зрения опасности преступного действия для общества, что, с одной стороны, увеличивает серьезность преступления, но, с другой – общество, уверенное в своей силе, снижает внешнюю важность преступления и способствует поэтому большей мягкости наказания.

Примечание. То обстоятельство, что в лице одного члена общества поражены и все другие, изменяет характер преступления не по его понятию, а лишь со стороны внешнего существования, со стороны поражения, которое затрагивает представление и сознание гражданского общества, а не только наличное бытие непосредственно пострадавшего. Во времена героев (см. древние трагедии) граждане не считали себя задетыми теми преступлениями, которые члены царских домов совершали по отношению друг к другу. Поскольку преступление в себе – бесконечное нарушение, должно быть в качестве наличного бытия определено соразмерно качественным и количественным различиям (§ 96), а это наличное бытие существенно определяется как представление о действии законов, сознание их значимости, то опасность для гражданского общества составляет определение размера преступления или также одно из его качественных определений. Но это качество или размер изменяется соответственно состоянию гражданского общества, и в этом заключается оправдание в одном случае того, что кража нескольких су или репы карается смертной казнью, а в другом – что кража в сто или тысячу раз больших ценностей влечет за собой мягкое наказание. Хотя точка зрения, согласно которой преступление опасно для гражданского общества, как будто делает преступление более тяжким, именно она преимущественно и привела к смягчению наказания. Поэтому уголовный кодекс связан прежде всего со своим временем и с состоянием гражданского общества в это время.

Прибавление. То обстоятельство, что совершенное в обществе преступление, будучи более тяжким, тем не менее

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 256

карается менее сурово, кажется внутренне противоречивым. Но если, с одной стороны, общество не может оставлять преступление безнаказанным, ибо в таком случае это прест> пление было бы положено как право, то. с другой стороны, поскольку общество уверено в себе, преступление есть всегда лишь нечто единичное, направленное против общества покушение, нечто шаткое и изолированное. Благодаря прочности самого общества преступление обретает значение чего-то чисто субъективного, возникшего, как кажется, не столько как продукт обдуманности и воли, сколько из природных импульсов. Это воззрение придает преступлению меньшую значимость, и наказание также становится менее суровым. Если же общество само еще недостаточно устойчиво, то наказания должны служить устрашающим примером, так как наказание само есть пример, направленный против примера преступления.

8 прочном же в себе обществе положенность преступления столь слаба, что в соответствии с этим должно соизмеряться и устранение этой положенности. Следовательно, суровые наказания в себе и для себя – не несправедливость, а находятся в соотношении с состоянием времени; один и тот же уголовный кодекс не может быть пригодным для всех времен, и преступления являются мнимыми существованиями, которые могут повлечь за собой большее или меньшее отклонение.

с) Суд

§ 219

Право, вступившее в наличное бытие в форме закона, есть для себя, самостоятельно противостоит особенному волению и мнению о праве и должно сделать себя значимым как всеобщее. Это познание и осуществление права в особенном случае без субъективного чувства особенного интереса принадлежит публичной власти, суду.

Примечание. Исторически возникновение судьи и судов могло принимать форму патриархальных отношений, насилия или добровольного выбора; для понятия предмета это безразлично. Рассмотрение введения правосудия государями и правительствами просто как акта случайного благоволения и милости, как это делает г. фон Галлер в его « Restauration der Staatswissenschaft»[10], относится к сфере бессмысленности, в которой нет и следа понимания того, что при рассмотрении закона и государства речь идет о том, что их институты в качестве разумных в себе и для себя

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 257

необходимы, а форма, в которой они возникли и были введены, не есть то, что важно при рассмотрении их разумного основания. Другой крайностью по отношению к этому воззрению служит грубое представление, которое видит в осуществлении права, как это было во времена кулачного права, неподобающее насилие, подавление свободы и деспотизм. Правосудие следует считать как обязанностью, так и правом государственной власти, которое отнюдь не связано с желанием индивидов передавать или не передавать эти полномочия особой власти.

§ 220

Право на наказание преступления в форме чести (§ 102) есть лишь право в себе, а не в форме правового акта, т. е. не правовое в своем существовании. Вместо потерпевшей стороны выступает потерпевшее всеобщее, обладающее в лице суда своей особой действительностью, и берет на себя преследование преступника и наказание преступления, которое тем самым перестает быть лишь субъективным и случайным возмездием, местью, а превращается в подлинное примирение права с самим собой, в наказание; в объективном отношении оно выступает как умиротворение восстанавливающего себя посредством снятия преступления закона, тем самым осуществляющего себя как значимого; в субъективном отношении, с точки зрения преступника, это примирение – умиротворение его, известного ему, значимого для него и осуществляющего его защиту закона, в применении которого к нему он сам находит удовлетворение справедливости, лишь свое собственное деяние.

§ 221

Член гражданского общества имеет право искать суда и обязанность предстать перед судом и получить только через суд оспариваемое им право.

Прибавление. Так как каждый индивид имеет право искать суда, он должен знать законы, ибо в противном случае это право ничем бы ему не помогло. Но индивид обязан также предстать перед судом. В эпоху феодализма могущественные лица часто не являлись на судебное заседание, вели себя вызывающе по отношению к судебным инстанциям и рассматривали вызов в суд могущественного лица как неправое деяние, что – состояние, противоречащее тому, чем должен быть суд. В новейшее время правитель

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 258

обязан по частным вопросам признавать над собой власть суда, и в свободных государствах он обычно проигрывает свои процессы.

§ 222

Перед судом право получает определение, согласно которому оно должно быть доказуемо. Судопроизводство предоставляет сторонам возможность приводить свои доказательства и правовые основания, а судье войти в суть дела. Эти стадии процесса суть сами права, их ход должен быть поэтому определен законом, и они составляют существенную часть теоретической науки о праве.

Прибавление. Человека может возмущать, если ему отказывают в праве, в котором он уверен, на том основании, что оно не доказуемо; но право, которое я имею, должно быть и положенным: я должен суметь представить, доказать его и лишь посредством того, что в себе сущее также оказывается и положенным, оно может быть значимым в обществе.

§ 223

Посредством расщепления этих действий на все более обособленные действия и их права, расщепления, не имеющего в себе границы, судопроизводство, которое уже в себе есть средство, выступает по отношению к своей цели как нечто внешнее. Поскольку сторонам предоставляется право пройти весь тот длительный путь разветвленных формальностей, который есть их право, а такие формальности могут быть обращены им во вред и даже превращены в неправовое орудие, чтобы защитить стороны и само право в качестве того субстанциального, что только и имеет значение, от злоупотреблений, возможных в судопроизводстве, следует вменить сторонам в обязанность обратиться, прежде чем они передадут дело в официальный суд, к простому (третейскому, мировому) суду и попытаться прийти к соглашению.

Примечание. Естественная справедливость отказывается по моральным или иным соображениям от формального права и занимается прежде всего содержанием правового спора. Значение же суда совести состоит в том, что в вынесенном им решении по данному отдельному случаю он не придерживается формальностей судопроизводства и особенно объективных доказательств, удовлетворяющих

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 259

требованиям закона, а основывается на интересе, присутствующем в отдельном случае, как этом, не руководствуясь необходимостью вынести всеобщее законное решение.

§ 224

К составу прав субъективного сознания относятся как публичное оглашение законов (§ 215), так и возможность знать осуществление закона в особом случае, а именно ход внешних действий, правовых оснований и т. д. Поскольку этот процесс в себе общезначим, то, хотя отдельный случай по своему особенному значению касается только интереса тяжущихся сторон, всеобщее его содержание относится к заключающемуся в нем праву, и решение суда затрагивает интересы всех: судопроизводство должно быть публичным.

Примечание. Совещания членов суда о решении, которое должно быть вынесено, – это еще высказывания особенных мнений и взглядов, и они, следовательно, не публичны по своей природе.

Прибавление. Публичность судопроизводства признается здравым человеческим рассудком справедливой и правильной. Серьезное возражение против публичности вызывалось всегда важностью господ судей, не желавших открываться перед каждым и рассматривавших себя как оплот правосудия, куда профанам вход должен быть запрещен. Однако в право именно и входит доверие граждан к нему, и эта сторона права требует публичности судопроизводства. Право требовать публичности судопроизводства основано на том, что цель суда есть право, которое в качестве всеобщего должно совершаться в присутствии всеобщего; основано оно также и на том, что граждане приходят к убеждению, что осуществляется действительно право.

§ 225

В деле осуществления права как применения закона к отдельному случаю различаются две стороны: во-первых, знание характера случая в его непосредственной единичности – существует ли договор и т. п., совершено ли нарушающее права действие и кто его совершил, а в уголовном нраве – рефлексия как определение действия по его субстанциальному, преступному характеру (§ 119, прим.); во-вторых, подведение данного случая под закон, восстанавливающий право, в уголовном праве сюда относится и наказание. Решения по этим двум сторонам – различные функции.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 260

Примечание. В римском судопроизводстве различие этих функций проявлялось в том, что претор выносил свое решение, исходя из того, что дело с фактической стороны обстоит таким или иным образом, а для расследования обстоятельств дела назначал особого judex[11]. Определение характера действия со стороны его определенного преступного качества (является ли оно. например, убийством или умерщвлением) предоставлено в английском судопроизводстве мнению или произволу прокурора, и суд не может принять другое определение, если он считает это неправильным.

§ 226

Введение всего хода расследования, затем правовые действия сторон – две функции, которые сами суть права (§ 222), а также и вторая сторона судопроизводства (см. предшествующий параграф) – вынесение судебного решения есть главным образом дело судьи, для которого как для органа закона случай должен быть подготовлен, чтобы его можно было подвести под определенный закон, т. е. возвести его данный в явлении эмпирический характер до признанного факта и всеобщей квалификации.

§ 227

Первая сторона – познание случая в его непосредственной единичности и его квалификация – для себя не содержит судопроизводства. Это – познание, которое доступно каждому образованному человеку. Поскольку для квалификации действия существен субъективный момент понимания и намерения действующего лица (см. вторую часть)[12], и к тому же доказательство касается не предметов разума или абстрактного рассудка, а лишь подробностей, обстоятельств и предметов чувственного созерцания и субъективной достоверности и поэтому не содержит в себе абсолютно объективного определения, то последнее в решении – это субъективное убеждение и совесть (animi sententia [13]), подобно тому как в отношении доказательства, основанного на высказываниях и заверениях других, присяга есть хотя и субъективное, но последнее подтверждение.

Примечание. При рассмотрении предмета, о котором идет речь, главное состоит в том, чтобы не упускать из виду природу доказательства, которое здесь важно, и отличать его от познания и доказательств другого рода. Определение разума, каким является само понятие права, т. е. познание

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 261

его необходимости, требует другого метода, чем доказательство геометрической теоремы. В последнем случае фигура определена рассудком, уже сделана абстрактной и соответственно закону; в эмпирическом же содержании, каким является факт, материалом познания служит данное чувственное созерцание, чувственная субъективная достоверность, высказывание ее и заверение в ней – на подобных высказываниях, свидетельствах, обстоятельствах и т. д., комбинируя их, складывается умозаключение. Объективная истина, выступающая из подобного материала и соответствующего ему метода, ведет при попытке определить ее для себя объективно к половинчатым доказательствам, а при дальнейшей подлинной последовательности, которая вместе с тем содержит и формальную непоследовательность, – к чрезвычайным наказаниям, – эта истина имеет совершенно иной смысл, чем истина определения разума или положения, материал которого уже ранее был абстрактно определен рассудком. Показать, что познание такой эмпирической истины события есть дело собственно юридического определения суда, что в нем содержится особое качество для этого и тем самым исключительное право в себе и необходимость, – показать это составляет главную исходную точку в вопросе о том, в какой степени следует признать делом формальных судебных инстанций суждение о факте и о правовом вопросе.

Прибавление. Нет основания считать, что только судья должен устанавливать фактические обстоятельства дела, ибо это доступно каждому человеку, обладающему общим, а не обязательно специально юридическим образованием: суждение о фактических обстоятельствах дела исходит из эмпирических данных, из свидетельств о поступке и тому подобных показаний очевидцев, а затем также из фактов, из которых можно вывести заключение о поступке и которые делают его вероятным или невероятным. Здесь надлежит обрести уверенность, а не истину в высшем смысле, которая, безусловно, носит вечный характер: эта уверенность здесь – субъективное убеждение, совесть, и вопрос состоит в том, какую форму эта уверенность должна подучить в суде. В требовании признания преступником своей вины, встречающемся обычно в немецком праве, заключается то истинное, что этим дается удовлетворение праву субъективного самосознания, ибо то, что говорят судьи, не должно отличаться от того, что содержится в сознании, и только если преступник сознался, в приговоре не содержится ничего чуждого ему. Однако здесь выступа-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 262

ет то затруднение, что преступник может отрицать свою вину и тем самым будет нанесен ущерб интересам справедливости. Если же признать, что только субъективное убеждение судьи должно иметь силу, то также совершается жестокость, поскольку человек при этом уже не рассматривается как свободный. Опосредование состоит здесь в том, чтобы высказывание о виновности или невиновности преступника шло из души преступника – суд должен быть судом присяжных.

§ 228

Право самосознания стороны сохраняется в приговоре судьи в том аспекте, в котором этот приговор есть подведение квалифицированного случая под закон; в отношении закона тем, что закон известен и, следовательно, есть закон самой стороны; в отношении подведения под закон тем, что судебный процесс публичен. В отношении же решения об особенном, субъективном и внешнем содержании дела, познание которого составляет первую из указанных в§ 225 функций, это право находит свое удовлетворение в доверии к субъективности выносящих решение. Это доверие основывается преимущественно на равенстве тяжущейся стороны с ними по их особенности, сословию и т. п.

Примечание. Право самосознания, момент субъективной свободы, может рассматриваться как субстанциальная точка зрения в вопросе о необходимости публичного судопроизводства и так называемых судов присяжных. К этому сводится все то существенное, что в отношении полезности можно отнести к этим институтам. Исходя из других соображений и оснований, можно вести бесконечные споры по поводу тех или иных преимуществ или недостатков, они, подобно всем рассудочным основаниям, являются второстепенными и нерешающими или же заимствованы из других, быть может более высоких, сфер. Речь идет не о том, что право в себе могло бы быть хорошо или даже лучше осуществлено чисто юридическими судами, чем другими институтами; не об этой возможности идет речь, даже если бы эта возможность достигла степени вероятности, пусть даже необходимости, но право самосознания всегда сохранит при этом свои притязания, которые не будут удовлетворены. Если знание права вследствие свойств того, что составляет законы во всем их объеме, затем хода судебного разбирательства и возможности предъявлять свои права является достоянием замкнутого сословия, которое остается таковым также благодаря тому, что терминология, кото-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 263

рой оно пользуется, представляет собой для тех, о праве которых идет речь, как бы иностранный язык, то члены гражданского общества обеспечивающие себе средства к существованию своей деятельностью, своим собственным знанием и волением, удерживаются в положении чужих не только по отношению к наиболее личному и собственному, но и по отношению к субстанциальному и разумному в нем, к праву, и полагаются под опеку этого сословия, даже в своего рода крепостную зависимость от него. То, что они имеют право физически, ногами, присутствовать на суде (in judicio stare), немногого стоит, если они не могут присутствовать там духовно, в силу своего знания, и право, предоставляемое им, остается для них внешней судьбой.

§ 229

В осуществлении права гражданское общество, в котором идея потеряла себя в особенности и распалась на различенные внутреннее и внешнее, приводит себя назад к своему понятию, к единству в себе сущего всеобщего и субъективной особенности, однако приводит себя так, что субъективность выступает в единичном случае, а всеобщее – в значении абстрактного права. Осуществление этого единства в распространении его на весь объем особенности, прежде всего как относительного объединения, составляет назначение полиции, а в ограниченной, но конкретной тотальности – корпорацию.

Прибавление. В гражданском обществе всеобщность – лишь необходимость: в отношении потребностей прочно лишь право как таковое. Однако это право, представляющее собой только ограниченную сферу, относится лишь к защите того, что я имею: для права как такового благо есть нечто внешнее. Однако в системе потребностей это благо – существенное определение. Следовательно, всеобщее, которое ближайшим образом есть только право, должно распространиться на всю область особенности. Справедливость составляет нечто великое в гражданском обществе: хорошие законы ведут к процветанию государства, а свободная собственность есть основное условие его блеска: но поскольку я полностью вплетен в особенность, я имею право требовать, чтобы в этой связи принималось во внимание и мое особенное благо: принято во внимание должно быть мое благо, моя особенность, и это происходит с помощью полиции и корпорации.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 264

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Здесь речь идет о конкретизации понятия права в форме закона.

При этом под законом имеется в виду не особый источник действующего права (нормативно-правовой акт суверена, высшего представительного органа), а вообще все действующее право (все его источники), имеющее законную силу, т. е. так называемое позитивное право. Различая таким образом право и закон, Гегель вместе с тем стремится избежать противопоставления закона праву, преодолеть противоречия между ними и поэтому в качестве закона трактует лишь то, что соответствует праву и является конкретизацией понятия права. Но закон (и все «позитивное право») – это официальная, государственная форма конкретизации права. Поэтому рассмотрение вопроса о законе (как и проблем правосудия и полиции) в разделе о гражданском обществе, а не в разделе о государстве явно противоречит государственному содержанию и профилю этой проблематики, однако без такой непоследовательности нельзя было бы показать гражданское общество в упорядоченном состоянии, в реальном функционировании, в действии. Философско-концептуальное оправдание этой гегелевской непоследовательности состоит в том, что хотя изложение всей темы объективного духа в «Философии права» идет от общества к государству, однако по существу государство не результат развития гражданского общества, а его «подлинное основание»; государство, по Гегелю, первичнее общества (см.§ 256, прим.). – 247.

[2] Ф. Бэкон в работе «Опыты, или Наставления нравственные и политические», критикуя подобное законодательство английских судей, писал: «Судьям надлежит помнить, что их дело «jus dicere», а не «jus dare» – излагать закон, а не создавать закон (см.: Соч. Т. 2. С. 473). – 248.

[3] Имеется в виду специальный закон Валентиниана III от 426 г. о цитировании юристов, положения которых имели для суда законную силу. Речь шла о пяти наиболее авторитетных юристах IIIII вв.: Гае, Папиниане, Павле, Ульпиане и Модестине. При разноречиях между их суждениями спор решался мнением большинства, а если и это было невозможно, то (при равенстве голосов) предпочтение отдавалось мнению Папиниана. Этот закон признавал законную силу положений и других юристов, которые цитировались в трудах названных пяти юристов. В числе таких цитируемых юристов особо выделялись Сабин, Сцевола, Юлиан и Марцелл. – 248.

[4] Имеется в виду позиция известного представителя исторической школы права Ф. К. фон Савиньи (см.: Savigny F. С. van. Vom Beruf unserer Zeit fur Gesetzgebung und Rechtswissenschaft. Heidelberg, 1814. S. II). – 248.

[5] Имеется в виду кодификация Юстиниана, о содержании которой см. прим. 2 К § 3. – 249.

[6] Сорок – максимальное число ударов в наказание виновному при тяжбе (Втор. 25, 3): «...сорок ударов можно дать ему, а не более...» – 252.

[7] Речь идет о кодексе немецкого земского права «Всеобщее земское право Прусского государства» (1794), который состоит из 19000 параграфов. – 253.

[8] Лучшее – величайший враг хорошего (франц.). – 254.

[9] Исх. 20. – 254.

[10] См.: Напет С. L. van. Restauration der Staatswissenschaft. Bd 2. Winterthur, 1816. S. 254. См. также: Философия права.§ 258, прим. – 257.

[11] судья (лат.) – в данном случае выбираемый сторонами спора и утверждаемый претором. – 261.

[12] См.§ 119 и слл. – 261.

[13] по разумению и совести (лат.) – формула решения римских третейских судей. – 261.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.