Предыдущий | Оглавление | Следующий

ВВЕДЕНИЕ

Философская наука о праве[1] имеет своим предметом идею права – понятие права и его осуществление.

Примечание. Философия занимается идеями; поэтому она не занимается тем, что обычно называют только понятиями; более того, она показывает их односторонность и неистинность, а также и то, что лишь понятие (не то, что, как часто приходится слышать, называют так и что на самом деле есть лишь абстрактное рассудочное определение) обладает действительностью и обладает ею таким образом, что само сообщает ее себе. Все, что не есть эта положенная самим понятием действительность, есть преходящее наличное бытие, внешняя случайность, мнение, лишенное сущности явление, не-истина, заблуждение и т. п. Структура (die Gestaltung), которую понятие сообщает себе в процессе своего осуществления, есть другой существенный для познания самого понятия момент идеи, отличный от формы, которая есть только понятие.

Прибавление. Понятие и его существование – две стороны, различные и единые, как душа и тело. Тело представляет собой ту же жизнь, что и душа, и тем не менее их можно назвать раздельными. Душа без тела не была бы чем-то живым, так же и наоборот. Таким образом, наличное бытие понятия есть его тело, послушное, подобно последнему, душе, которая его создала. Семя имеет дерево в себе и содержит всю его силу, хотя оно еще не есть само дерево. Дерево всецело соответствует простому образу семени. Если тело не соответствует душе, то оно – нечто жалкое. Единство наличного бытия и понятия, тела и души, есть идея. Она – не только гармония, но полное их взаимопроникновение. Не живет то, что каким-нибудь образом не есть идея. Идея права есть свобода, и истинное ее понимание достигается лишь тогда, когда она познается в ее понятии и наличном бытии этого понятия.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 59

Наука о праве есть часть философии. Поэтому она должна развить из понятия идею, представляющую собой разум предмета, или, что то же самое, наблюдать собственное имманентное развитие самого предмета. В качестве части она имеет определенную исходную точку, которая есть результат и истина того, что ей предшествует и что составляет ее так называемое доказательство. Поэтому понятие права по своему становлению трактуется вне науки права, его дедукция предполагается здесь уже имеющейся, и его следует принимать как данное.

Примечание. Следуя формальному, а не философскому методу наук, обычно ищут и требуют прежде всего дефиницию ради сохранения по крайней мере внешней научной формы. Впрочем, наука о позитивном праве может не очень заботиться об этом хотя бы потому, что она преимущественно видит свою цель в том, что правомерно, т. е. каковы особенные законодательные определения; поэтому и было предостерегающе сказано: omnis definitio in jure civili periculosa[2]. И в самом деле, чем бессвязнее и самопротиворечивее определения права, тем менее возможны в нем дефиниции, ибо они должны содержать общие определения, а в общих определениях непосредственно обнаруживается противоречивое, здесь – неправовое во всей его очевидности. Так, например, в римском праве невозможна дефиниция человека[3], ибо раба нельзя было подвести под это понятие, которое скорее нарушается его положением; столь же опасной оказалась бы во многих отношениях дефиниция собственности и собственника. Дедуцируется же дефиниция обычно из этимологии, преимущественно посредством абстрагирования от особых случаев, причем основой служат чувства и представления людей. Правильность дефиниции определяют затем в зависимости от ее соответствия существующим представлениям. При этом методе отодвигается на задний план то, что единственно существенно в научном отношении, в отношении содержания, – необходимость предмета в себе и для себя (здесь права), в отношении же формы – природа понятия. В философском познании главным является необходимость понятия, а движение[4], в ходе которого оно становится результатом, составляет его доказательство и дедукцию. Поскольку таким образом его содержание для себя необходимо, только затем следует обратить внимание на то, что соответствует ему в представлениях и языке. Однако понятие для себя в своей

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 60

истине и это же понятие в представлении не только могут, но и должны отличаться друг от друга по форме и образу. Если, однако, представление не ложно и по своему содержанию, то можно показать, что понятие и по своей сущности наличие в нем, т. е. представление может быть возведено в форму понятия. Однако такое представление настолько не есть мерило и критерий для самого себя необходимого и истинного понятия, что оно, напротив, должно брать из него свою истинность, поправлять и познавать себя, исходя из него. Но если этот способ познания со своими формальными приемами дефиниций, умозаключений, доказательств и т. п. в известной степени оставлен, то он обрел дурную замену в виде другой манеры, состоящей в том, чтобы непосредственно улавливать и утверждать идеи вообще, тем самым и идею права и его дальнейшие определения как факты сознания и делать источником права естественное или усиленное чувство, свою собственную душу и восторженность[5]. Если этот метод наиболее удобный, то он вместе с тем наименее философский, не говоря уже здесь о других сторонах этого воззрения, не только связанных с познанием, но и непосредственно относящихся к действиям. Если первый метод, будучи формальным, все-таки требует формы понятия в виде дефиниции и формы необходимости познания в виде доказательства, то манера непосредственного сознания и чувства делает своим принципом субъективность, случайность и произвольность знания. В чем состоит научный метод философии, предполагается здесь известным из философской логики.

Прибавление. Философия образует круг; у нее есть нечто первое, непосредственное, недоказанное, не являющееся результатом, так как она должна с чего-то начинать. Но то, с чего философия начинает, есть лишь непосредственно относительное, так как в другом конечном пункте оно должно явиться как результат. Она есть последовательность, которая не висит в воздухе, не непосредственно начинающаяся, но образующая круг.

Право позитивно[6] вообще: а) благодаря форме признанности, и этот законный авторитет представляет собой принцип его знания, науку о позитивном праве; b) по своему содержанию это право обретает позитивный элемент; c) вследствие особого национального характера народа, ступени его исторического развития и связи всех тех отно-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 61

шений, которые принадлежат к сфере естественной необходимости; d) вследствие необходимости, чтобы система законодательного права содержала применение общего понятия к особенному, данному извне состоянию предметов и случаев – применение, которое является уже не спекулятивным мышлением и развитием понятия, а рассудочным подведением частного под общее; e) вследствие требующихся для принятия решений в действительности последних определений.

Примечание. Если позитивному праву и законам противопоставляются диктуемое сердцем чувство, склонность и произвол, то уж во всяком случае не философия признает подобные авторитеты. То обстоятельство, что насилие и тирания могут быть элементом позитивного права, является для него чем-то случайным и не затрагивает его природу. Ниже, в§ 211 – 214, будет указано то место, где право должно стать позитивным. Здесь же те определения, которые там будут выведены, приводятся лишь для того, чтобы указать границу философского права и сразу же устранить возможное представление или даже требование, будто посредством систематического развития философского права может быть создан кодекс позитивного права, т. е. такой, в каком нуждается действительное государство. Представлять себе различие между естественным или философским правом и позитивным правом таким образом, будто они противоположны и противоречат друг другу, было бы совершенно неверным; первое относится ко второму как институции к пандектам[7]. Относительно исторического элемента в позитивном праве, упомянутого в этом параграфе первым, истинно историческое воззрение, подлинно философскую точку зрения высказал Монтескье[8]; она сводится к тому, что законодательство вообще и его особые определения следует рассматривать не изолированно и абстрактно, а как зависимый элемент одной тотальности в связи со всеми остальными определениями, составляющими характер нации и эпохи; в этой связи они обретают свое истинное значение, а тем самым и свое оправдание. Рассмотрение являющегося во времени процесса возникновения и развития правовых определений – это чисто историческое исследование, так же как познание их осмысленной последовательности, обнаруживающейся посредством сравнения их с уже наличными правовыми отношениями, обладает в своей собственной сфере несомненными заслугами, но находится вне какой бы то ни было связи с философским рассмотрением, если только развитие из истори-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 62

ческих оснований само не смешивает себя с развитием из понятия, а историческое объяснение и оправдание не расширяется до в себе и для себя значимого оправдания. Это различие, которое очень важно и о котором не следует забывать, вместе с тем очень ясно: правовое определение может совершенно обоснованно и последовательно вытекать из обстоятельств и существующих правовых институтов и тем не менее в себе и для себя быть неправовым и неразумным, как, например, множество определений римского частного права, совершенно последовательно вытекающих из таких институтов, как римская отцовская власть, римский брак. Но пусть даже правовые определения носят правовой и разумный характер, все же одно дело – выявить в них то, что может истинно произойти только посредством понятия, и совсем другое – показать историческую сторону их появления, те обстоятельства, случаи, потребности и события, которые привели к их установлению. Подобное выявление и (прагматическое) познание их ближайших или более отдаленных исторических причин часто называют объяснением или еще охотнее постижением, полагая, будто этим выявлением исторических причин сделано все или, вернее, все существенное, что только и требуется для постижения закона или правового института, тогда как на самом деле о подлинно существенном, о понятии предмета при этом еще не сказано ни слова. Часто говорят также о римских, германских правовых понятиях, о правовых понятиях как они определены в том или ином кодексе законов, между тем как там нет и речи о понятиях, а есть только общие правовые определения, рассудочные положения, правила, законы и т. д. Игнорируя это различие, удается также сдвинуть точку зрения и заменить вопрос о подлинном оправдании оправданием обстоятельствами, выводом из предпосылок, которые сами по себе столь же неприемлемы и т. д., и вообще поставить на место абсолютного относительное, внешнее явление – на место природы вещей. Когда историческое оправдание смешивает внешнее возникновение с возникновением из понятия, оно подчас бессознательно делает противоположное тому, что намеревалось сделать. Так, если показано, что возникновение того или другого института при определенных обстоятельствах совершенно целесообразно и необходимо, и этим достигнуто то, чего требует историческая точка зрения, то, если считать это общим оправданием самой сути дела, из этого следует обратное, а именно, что, поскольку этих обстоятельств больше нет, данный институт тем са-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 63

мым утратил свой смысл и свое право. Так, например, если в качестве довода в пользу сохранения монастырей указывают на их заслуги в деле возделывания и заселения пустошей, на сохранение ими учености посредством преподавания, переписывания рукописей и т. д. и эти заслуги рассматриваются как основание и определение их дальнейшего существования, то из этого скорее следует, что в совершенно изменившихся обстоятельствах они, во всяком случае в этом отношении, стали совершенно излишними, а их существование нецелесообразным. Поскольку историческое значение, историческое установление и объяснение возникновения предмета и философское воззрение на его возникновение и понятие находятся в различных сферах, постольку их отношение друг к другу может быть безразличным. Поскольку же это спокойное отношение не всегда соблюдается даже при рассмотрении научных вопросов, я приведу еще кое-какие соображения по этому вопросу, содержащиеся в учебнике господина Гуго[9] «Lehrbuch der Geschichte des romischen Rechts», которые дадут нам также дальнейшее разъяснение вышеуказанной манеры противополагания. Господин Гуго говорит там (5 изд.§ 53), «что Цицерон хвалит «Двенадцать таблиц», имея при этом в виду философов[10]», «философ же Фаворин[11] относится к ним совершенно так, как с тех пор ряд великих философов относились к позитивному праву». Г-н Гуго там же раз и навсегда дает готовое объяснение подобному отношению, которое, по его мнению, основано на том, что «Фаворин был так же далек от понимания Двенадцати таблиц, как философы от понимания позитивного права». Что касается наставления, данного философу Фаворину юристом Секстам Цецилием[12], которое приводится у Геллия[13] (Gellius, noct. Atti. XX.I), то в нем прежде всего высказывается пребывающий и истинный принцип оправдания того, что по своему содержанию лишь позитивно. «Non ignoras, – очень хорошо говорит Цецилий Фаворину, – legum opportunita-teset medelas pro temporum moribus et pro rerum publicarum generibus, ac pro utilitata praesentium rationibus, proque itiorum, juibus medendum est, fervoribus, mutari ac flecti, neque uno statu consistere, quin, ut facies coeli et maris, ita rerum atque fortunae tempestatibus varientur. Quid salubrius visum est rogatione ilia Stolonis etc. quid utilius plebiscite Voconio etc. quid tarn necessarium existimatum est, quam lex Licinia etc.? Omnia tamen haec obliterate et operta sunt civitatis opulentia etc.»[14]. Эти законы постольку позитивны, поскольку их значение и целесообразность

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 64

вменятся в обстоятельствах и тем самым вообще имеют только историческую ценность, поэтому они и носят преходящий характер. Мудрость законодателей и правительств, проявившаяся в том, что они сделали и установили исходя из существующих обстоятельств и условий времени, – дело особое и должно быть оценено историей, и признание истории будет тем более глубоко, чем более оно будет поддержано с философской точки зрения. Что же касается дальнейшего оправдания «Двенадцати таблиц» от обвинений Фаворина, то в этой связи я приведу в качестве примера еще одно высказывание Цецилия, в котором он применяет бессмертный обман рассудочного метода и его резонерства, состоящий в том, что в пользу дурного дела приводят веское основание, полагая, будто оно этим оправдано. В защиту отвратительного закона, который по истечении срока ссуды давал право кредитору убить должника или продать его в рабство, а если было несколько кредиторов, то отрезать от должника куски и таким образом разделить его между ними, причем если кто-нибудь отрежет слишком много или слишком мало, то из этого для него не должно возникнуть никакого юридического ущерба (пункт, который весьма пригодился бы шекспировскому Шейдоку из «Венецианского купца» и был бы им с благодарностью принят), – в пользу этого закона Цецилий приводит то веское основание, что тем самым были упрочены верность и доверие друг к другу, и этот закон, именно из-за его отвратительности, никогда не применялся. В своем бессмысленном рассуждении он упускает из виду не только соображение, что именно этим установлением уничтожается упомянутое намерение – упрочить верность и доверие друг к другу договаривающихся сторон, но и то, что он сам непосредственно вслед за этим приводит в качестве примера, что закон о лжесвидетельстве не оказал ожидаемого действия вследствие чрезмерной суровости установленного им наказания. А что имеет в виду г. Гуго, говоря, что Фаворин не понимал названного закона, сказать трудно; понять его может каждый школьник, и лучше всех понял бы этот столь выгодный для него пункт данного закона Шейлок; под пониманием г. Гуго имеет, по-видимому, в виду лишь ту рассудочную образованность, которая усматривает в подобном законе лишь веское основание и успокаивается на этом. В другом непонимании, в котором Цецилий также уличает Фаворина, философ может, не испытывая стыда, признаться, а именно в непонимании того, что jumentum (а не агсега), которое по закону необходимо дать больному,

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 65

чтобы доставить его в качестве свидетеля в суд, означает не только лошадь, но также повозку или телегу. Цецилий получил возможность извлечь из этого постановления еще одно доказательство превосходства и точности древних законов, указывая на то, что они вникали даже в то, как доставить в суд больного свидетеля, и делали различие не только между доставкой на лошади и в повозке, но даже между самими повозками, между крытой и мягкой, как поясняет Цецилий, и не столь удобной. Тем самым нам предоставляется сделать выбор между суровостью закона о несостоятельных должниках и незначительностью подобных определений, но заявить о незначительности такого рода вещей, а тем более их ученых объяснений означало бы нанести тягчайшее оскорбление этой и другой такого же рода учености.

В указанном учебнике Гуго ведет также речь о разумности римского права; я натолкнулся там на следующее: после того как в разделе, посвященном периоду от возникновения государства до составления Двенадцати таблиц,§ 38 и 39, он говорит, «что у римлян было много потребностей и они вынуждены были работать, причем использовали упряжных и вьючных животных, встречающихся и у нас, что холмы и долины перемежались, что город стоял на холме и т. д.», – данные, которые были, быть может, предназначены для осуществления указания Монтескье, но в которых вряд ли может быть обнаружен его дух, – после всего этого он в§ 40, правда, говорит, «что правовое состояние этого времени было еще очень далеко от того, чтобы удовлетворить высшим требованиям разума» (совершенно верно: римское семейное право, рабство и т. п. не удовлетворяют и самым незначительным требованиям разума), однако, переходя к следующим эпохам, г. Гуго забывает указать, в какую именно эпоху римское право удовлетворяло и удовлетворяло ли оно вообще когда-нибудь высшим требованиям разума. О классиках юриспруденции в эпоху высшего развития римского права как науки он, однако, в § 289 говорит: «...давно уже замечено, что классики юриспруденции получили философское образование», но «мало кто знает (благодаря многочисленным изданиям учебника г. Гуго это теперь знают многие), что нет писателей, которые в том, что касается последовательности умозаключений из данных принципов, столь заслуживали бы быть поставленными в один ряд с математиками, а по бросающейся в глаза особенности в развитии понятий – с творцом новейшей метафизики, как римские пра-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 66

воведы; последнее доказывает тот поразительный факт, что ни у кого мы не встречаем столько трихотомий, как у классиков юриспруденции и у Канта». Эта восхваляемая Лейбницем последовательность представляет собой, несомненно, существенное свойство науки о праве, как и математики, и вообще каждой рассудочной науки, но с удовлетворением требований разума и с философской наукой эта рассудочная наука не имеет ничего общего. К тому же именно непоследовательность римских юристов и преторов следует считать одним из их величайших достоинств, которое позволяло им отступать от несправедливых и отвратительных институтов; они были вынуждены callide измышлять пустые словесные различия (называть, например, bonorum possessio то, что по существу было также наследством) и даже нелепые уловки (а нелепость есть также непоследовательность), чтобы тем самым следовать букве «Двенадцати таблиц», например посредством fietio wiox, что filia patroni есть filius[15] (Heinecc. Antiq. Rom., lib. I, tit. II,§ 24). Но уж просто смешно, что классики римской юриспруденции сопоставляются с Кантом на том основании, что у них встречается несколько трихотомических делений, в особенности на основании приведенных в примечании 5 примеров, и что нечто подобное называется развитием понятий.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Философия права, как ее понимает и излагает Гегель, – это именно философская, а не юридическая дисциплина, это не «позитивная юриспруденция» (см. Прибавление к Предисловию), а составная «часть философии» (см.§ 2 «Философии права»). Данное обстоятельство определяет специфику и профиль всей последующей постановки и трактовки Гегелем философско-правовой тематики. – 59.

[2] Всякая дефиниция в цивильном праве опасна (лат.). Это положение – первая часть высказывания известного римского юриста Яволена (III вв.), которое в полном виде звучит так: «Всякая дефиниция в цивильном праве опасна, ибо мало случаев, когда она не может быть опрокинута». Речь у Яволена непосредственно идет о необходимости осторожного отношения к формулировке общих определений применительно именно к древнейшему цивильному праву, которое уже претерпело много последующих изменений. В VI в. положение Яволена было включено в Дигесты Юстиниана (Д. 50. 17, 202 – кн. 50, титул 17, фрагмент 202). В дальнейшем формула Яволена приобрела более широкое значение (см.: Перетерский И. С. Дигесты Юстиниана. М., 1956. С. 68 – 69). -60.

[3] Соответствующие определения, которые имелись в римском праве, носили формально-правовой характер. Так, знаменитый юрист Гай (II в.) в своих «Институциях» (кн. I, гл. 9) замечает: «Основное деление, относящееся к праву лип, заключается в том, что все люди суть или свободные, или рабы» (Д. 1, 5, 3). Другой выдающийся римский юрист, Ульпиан (IIIII вв.), писал: «...по естественному праву все рождаются свободными, и не отмечалось отпущения на свободу, когда рабство было неизвестно; но после того как по праву народов наступило рабство, то за ним последовало благодеяние отпущения из рабства. И хотя мы называемся одним естественным именем «люди», по праву народов возникло три вида (людей): свободные и противоположные – рабы и третий вид – отпущенники, то есть те, кто перестал быть рабами» (см.: Перетерский И. С. Указ. соч. С. 102-103). – 60.

[4] Лекции по такой теме («Факты сознания») были прочитаны И. Г. Фихте в 1810/11 г. в Берлинском университете; в 1817 г. эти лекции были опубликованы. – 61.

[5] Критика эта направлена против Фриза (см. также прим. 8 к с. 48). – 61.

[6] Термином «позитивное право» (в отличие от «естественного права» ) со времен средневековых юристов обозначается вся совокупность источников так или иначе публично установленного или признанного права (государственного законодательства, церковного права, судебных и административных прецедентов, обычного права). Под «естественным правом» (в отличие от «позитивного права» как права «искусственного», созданного людьми, сознательно и официально принятого, волеустановленного и т. п.) соответственно понимается право, которое независимо от тех или иных властей дано самой «природой» (порождено «природой вещей», неизменной или исторически изменяющейся «природой человека» – физической, духовной, социальной). У Гегеля «естественное право» отождествляется с «философским правом» (см. прим. 7), и, судя по полному названию и содержанию «Философии права», под «естественным правом» он имеет в виду философию естественного права как права разумного по своему понятию. Поэтому «естественное право» для Гегеля идентично «философскому праву», т. е. философски выявляемому и раскрываемому понятию права вообще. – 61.

[7] Различая естественное (или философское) право и право позитивное, Гегель вместе с тем стремится избежать их противопоставления и предостерегает против такого подхода, весьма характерного для многих приверженцев естественно-правовых воззрений. Институции – это первая часть кодификации Юстиниана (VI в.), которая состоит из сочинений («Институций») римских юристов (Гая, Ульпиана, Флорентина и Марциана) и содержит изложение теоретических основ учения о праве. Пандекты (или Дигесты) – вторая (основная) часть кодификации Юстиниана, представляющая собой отрывки из трудов римских юристов, имеющая значение норм действующего права. Кроме того, в Свод Юстиниана входят также Кодекс Юстиниана (сборник императорских конституций) и Новеллы (собрание конституций, изданных после составления Кодекса) (см.: Перетерский И. С. Указ. соч. С. 31 – 32). Гегелевское уподобление отношения естественного (или философского) права к позитивному праву отношениям институций к пандектам означает, что первое должно относиться ко второму, как учение о праве относится к самому действующему праву. – 62.

[8] Шарль Луи Монтескье (1689 – 1755), юрист, философ, был одним из ранних представителей французского Просвещения. В работе «О духе законов» (1748) он писал: «Я начал с изучения людей и нашел, что все бесконечное разнообразие их законов и нравов не вызвано единственно произволом их фантазии. Я установил общие начала и увидел, что частные случаи как бы сами собою подчиняются им, что история каждого народа вытекает из них как следствие и всякий частный закон связан с другим законом или зависит от другого, более общего закона» (Монтескье Ш. Избр. произв. М., 1955. С. 159). Закон вообще Монтескье определял как человеческий разум, управляющий всеми народами земли, а политические и гражданские законы – как частные случаи приложения и выражения этого разума. Законы должны находиться в тесном соответствии со свойствами народа, для которого они установлены, а также соответствовать природе и принципам установленной формы правления. Далее, эти законы «должны соответствовать физическим свойствам страны, ее климату – холодному, жаркому или умеренному, – качествам почвы, ее положению, размерам, образу жизни ее народов – земледельцев, охотников или пастухов, – степени свободы, допускаемой устройством государства, религии населения, его склонностям, богатству, численности, торговле, нравам и обычаям; наконец, они связаны между собой и обусловлены обстоятельствами своего возникновения, целями законодателя, порядком вещей, на котором они утверждаются. Их нужно рассмотреть со всех этих точек зрения. Это именно я и предполагаю сделать в настоящей книге. В ней будут исследованы все эти отношения; совокупность их образует то, что называется Духом законов» (там же, с. 168). – 62.

[9] Густав Риттер фон Гуго (1764 – 1844) – немецкий юрист, родоначальник исторической школы права. Критика его взглядов дана в статье К. Маркса «Философский манифест исторической школы права». Характеризуя метод исторической школы права как некритичную апологию всего исторически данного, позитивного, К. Маркс писал: «Если позитивное должно иметь силу, потому что оно позитивно, то я должен доказать, что позитивное имеет силу вовсе не потому, что оно разумно; и можно ли это доказать с большей очевидностью, чем утверждая, что неразумное позитивно, а позитивное неразумно, что позитивное существует не благодаря разуму, а вопреки разуму? Если бы разум служил мерилом для позитивного, тогда позитивное не служило бы мерилом для разума» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 86). С этим некритическим позитивизмом внутренне связана и характерная для учения Гуго проповедь раболепного отношения ко всем исторически данным порядкам и авторитетам. «Аргументация Гуго, как и его принцип, – отмечает К. Маркс, – позитивна, т. е. некритична. Она не знает никаких различий. Всё, что существует, признаётся им в качестве авторитета, а всякий авторитет берется им как основание... Подчинись тому, что признается положительным в твоем приходе» (там же, с. 87). Упоминаемый и критикуемый Гегелем «Учебник истории римского права» вышел 5-м изданием в Берлине в 1818 г. – 64.

[10] Суждения о «Законах XII таблиц» и информация об этом древнеримском правовом памятнике содержатся во многих произведениях Цицерона (в частности, в таких, как «О государстве», «О законах», «Об ораторе»). «Законы XII таблиц» были приняты в середине V в. до н. э. (первые десять таблиц – в 451 г. до н. э., две последние – в 450 – 449 гг. до н. э.). Текст памятника см.: Хрестоматия по истории Древнего Рима. М., 1962. С. 62 – 72; Хрестоматия по истории государства и права зарубежных стран. М., 1984. С. 43-53. – 64.

[11] Фаворин Арелатский (перв. пол. II в.), философ, ритор, был автором энциклопедических сочинений на греческом языке (см.: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979. С. 587, 609). – 64.

[12] Секст Цецилий Африкан – римский юрист II в. – 64.

[13] Авл Геллий – римский автор II в. – 64.

[14] Цитата из работы Геллия «Аттические ночи»: «Ты, ведь, знаешь. что выгодность и благодетельность законов меняется сообразно характеру эпохи и государственных дел, равно как и в зависимости от соображений их пользы в данное время, а также смотря по важности тех пороков, которые они должны исправлять, ибо подобно тому как меняется вид небес и морей, так меняются и обстоятельства времени. Что, кажется, было более благодетельно, чем проект Столониса, что полезнее постановления Вокония, что должно считать более необходимым, чем закон Лициния? И, однако, все они, сообщавшие силу государству, вычеркнуты и преданы забвению» (20, 1, 22). – 64.

[15] Цель приводимой правовой фикции (считать дочь сыном) состоит в том, чтобы ввести дочь в круг наследников и признать ее в качестве субъекта права наследования, – 67.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.