Предыдущий | Оглавление | Следующий

Георг Вильгельм Фридрих ГЕГЕЛЬ

 

ФИЛОСОФИЯ ПРАВА[1]

ПРЕДИСЛОВИЕ

Непосредственным побуждением к изданию этой работы послужила потребность дать моим слушателям руководство к лекциям по философии права, которые я читаю по долгу службы[2]. Этот учебник представляет собой более пространное и, прежде всего, более систематическое развитие тех основных понятий данного раздела философии, которые уже содержатся в Энциклопедии философских наук[3] (Гейдельберг, 1817), изданной мною в качестве пособия к моим лекциям.

Однако то обстоятельство, что эта работа появится в печати и привлечет внимание более широких кругов общества, заставляет меня кое-где более подробно изложить примечания, целью которых первоначально являлось лишь кратко указать на близкие или отклоняющиеся представления, наметить дальнейшие выводы и т. п., – то, что должно было впоследствии найти свое место в лекциях, чтобы тем самым в ряде случаев сделать более ясным абстрактное содержание текста и привести его в соответствие с распространенными представлениями нынешнего времени. В результате этого появилось множество примечаний, более пространных, чем того требуют цель и стиль компендия. Однако компендий в полном смысле слова имеет своим предметом содержание науки, рассматриваемое как завершенное, и особенность его состоит в том, чтобы, за исключением, быть может, кое-где сделанных добавлений, дать собрание и систематизацию существенных моментов того содержания, которое давно столь же известно и общепризнано, сколь разработаны правила и манера изложения его формы. От философской работы читатели не ожидают этого хотя бы уже потому, что, по их представлениям, все созданное философией живет не дольше одной ночи и, подобно ткани Пенелопы, ежедневно возвращается к своему началу.

Данная работа отличается от обычного компендия прежде всего своим методом, который играет в ней руково-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 44

дящую роль. А существенное отличие философского способа перехода от одного вопроса к другому и научного доказательства, спекулятивного способа познания вообще, от других способов познания является предпосылкой, из которой мы здесь исходим. Лишь понимание необходимости такого различия может вывести философию из того состояния позорного упадка, в котором она в настоящее время пребывает. Правда, многие поняли или скорее почувствовали, чем поняли, что для спекулятивной науки недостаточно форм и правил прежней логики – дефиниций, делений и умозаключений, представляющих собой правила рассудочного познания; тогда они отбросили эти правила, видя в них лишь оковы, чтобы произвольно говорить то, что им велит сердце, фантазия или случайное созерцание; а поскольку обойтись без рефлексии и соотношения мыслей невозможно, они бессознательно продолжают следовать презираемому ими методу самого обыкновенного умозаключения и рассуждения. Природу спекулятивного знания я подробно разработал в моей «Науке логики»[4]; поэтому здесь я лишь кое-где добавляю поясняющие замечания о процессе и методе. Ввиду конкретного и столь многообразного в себе характера предмета мы отказались от того, чтобы повсюду, во всех частностях, выявлять и подчеркивать логические переходы. Отчасти это можно было считать излишним ввиду предполагаемого знакомства с научным методом[5], отчасти же и без того бросится в глаза, что как все произведение в целом, так и разработка его разделов имеют своим основанием дух логики[6]. И я хотел бы, чтобы это произведение постигалось и рассматривалось прежде всего с этой стороны, ибо речь здесь идет о науке, а в науке содержание существенно связано с формой.

Часто, правда, приходится слышать от тех, кто как будто наиболее серьезно относится к науке, что форма есть нечто внешнее и для предмета изучения безразличное и что все дело лишь в предмете; можно также считать, что задача автора, особенно автора философской работы, состоит в открытии истин, высказывании истин, распространении истин и правильных понятий. Если же взглянуть на то, как эта задача действительно осуществляется, то окажется, что, с одной стороны, снова заводится старая волынка и всем предлагается ее слушать – занятие, которое приносит известную пользу в деле воспитания и пробуждения душ, хотя вместе с тем может быть рассмотрено как совершенно излишнее старание, – ибо «у них есть Моисей и пророки; пусть слушают их»[7]. Удивляют прежде

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 45

всего тон и претензии, которые при этом обнаруживаются, как будто миру недоставало только этих ревностных распространителей истин, как будто старая волынка вещает о новых и неслыханных ранее истинах, и мы обязаны приветствовать их именно «в наше время». Вместе с тем мы видим, что истины, провозглашаемые в качестве таковых одними, вытесняются и отбрасываются такими же истинами, щедро распространяемыми другими. Как же выявить в этом столкновении истин то, что есть не старое или новое, а пребывающее, как выявить его среди этих бесформенно растекающихся мнений, как отличить и утвердить его, если не посредством науки?

К тому же истина о праве, нравственности, государстве столь же стара, сколь открыто дана в публичных законах, публичной морали, религии и общеизвестна. В чем же еще нуждается эта истина, поскольку мыслящий дух не удовлетворяется обладанием ею таким наиболее доступным для него образом, если не в том, чтобы ее постигли и чтобы самому по себе разумному содержанию была придана разумная форма, дабы оно явилось оправданным для свободного мышления, которое не может остановиться на данном, независимо от того, основано ли оно на внешнем положительном авторитете государства, на общем согласии людей, на авторитете внутреннего чувства и сердца и непосредственно определяющем свидетельстве духа, исходит из себя и именно поэтому требует знания себя в глубочайшем единении с истиной?

Позиция непредубежденного человека проста и состоит в том, что он с доверием и убежденностью придерживается публично признанной истины и строит на этой прочной основе свой образ действий и надежное положение в жизни. Против этой простой позиции выдвигают мнимое затруднение: каким же образом можно из бесконечно различных мнений выявить и отличить то, которое является общепризнанным и значимым? И это сомнение легко можно принять за правое и истинно серьезное отношение к делу. Однако на самом деле те, кто гордится указанием на это затруднение, не видят из-за деревьев леса, и здесь имеются лишь те сомнение и затруднение, которые они сами создают. Более того, выдвигаемые ими сомнение и затруднение служат доказательством того, что им нужно нечто другое, не общепризнанное и значимое, не субстанция правого и нравственного. И если бы ими действительно руководила забота об этом, а не суетность и стремление к особенности своего мнения и бытия, то они держались бы субстанциаль-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 46

но правого, а именно велении нравственности и государства, и строили бы соответственно этому свою жизнь. Дальнейшая трудность проистекает из того, что человек мыслит и ищет в мышлении свою свободу и основания нравственности. Это право, сколь оно ни возвышенно, ни божественно, превращается, однако, в неправо (Unrecht), и если мышление состоит лишь в том, что знает себя свободным только тогда, когда отступает от общепризнанного и значимого и может изобрести для себя нечто особенное.

Представление, будто свобода мышления и духа доказывается вообще лишь отступлением от публично признанного и даже враждебностью к нему, наиболее укоренилось в наше время по отношению к государству, и соответственно этому странным образом кажется, что философия имеет своей существенной задачей дать теорию, причем теорию новую и особенную. Наблюдая за возникновением этого представления и связанной с ним деятельности, можно подумать, что на свете еще не было ни государства, ни государственного устройства, что их нет и теперь, что лишь теперь – и это теперь все еще длится – надлежит начинать все с самого начала и нравственный мир только и ждал подобного теперешнего измышления, вникания и обоснования. Относительно природы допускают, что философия должна познавать ее как она есть, что философский камень находится где-то, но где-то в самой природе, что она разумна в себе и что задача знания исследовать и постигать в понятиях этот присутствующий в ней действительный разум, исследовать и постигать не появляющиеся на поверхности образования и случайности, а ее вечную гармонию в качестве ее имманентного закона и сущности. Напротив, нравственный мир, государство, разум, каким он осуществляет себя в сфере самосознания, не должен, по их мнению, обладать счастьем быть разумом, который в самом деле достиг в этой сфере силы и власти, утвердился и пребывает в ней. Духовный универсум должен быть предоставлен случаю и произволу, должен быть покинут Богом, так что, согласно этому атеизму в области нравственного мира, истинное находится вне его, но вместе с тем, так как в нем должен быть и разум, истинное есть только проблема. Это дает право каждому мышлению, даже является его обязанностью, заняться этой проблемой, но не для того чтобы искать философский камень, ибо благодаря философствованию нашего времени мы избавлены от поисков и каждый уверен, что он непосредственно, как он есть, обладает этим камнем. Случается, правда, что те, кто живет в этой дейст-

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 47

вительности государства и чьи знания и стремления находят в ней удовлетворение, – а их много, даже больше тех, кто это знает и сознает, ибо в сущности таковы все – что, следовательно, по крайней мере те, кто сознательно находит свое удовлетворение в государстве, смеются над этими попытками и уверениями и относятся к ним как к пустой игре, забавной или несколько более серьезной, потешной или опасной. Эта беспокойная деятельность рефлексии и суетности, так же как и отношение, которое она встречает, была бы лишь делом для себя, по-своему развивающимся в себе, если бы в результате всего этого не вызывала презрения и не дискредитировалась философия вообще. Худший вид такого презрения заключается в том, что, как уже было сказано, каждый убежден, что он без особых усилий может разобраться в философии и высказать о ней свое суждение. Ни одному искусству, ни одной науке не выказывается эта последняя степень презрения, никто не предполагает, что обладает ими исконно.

И в самом деле, то, что философия новейшего времени предлагала нам с величайшей самоуверенностью в своих высказываниях о государстве, пожалуй, действительно давало право каждому желающему участвовать в обсуждении вопроса, питать уверенность в том, что он без всякой подготовки может высказывать подобные мысли и тем самым обрести доказательство в обладании философией. К тому же так называемая философия со всей определенностью высказала, что само истинное познано быть не может, что истинным о нравственных предметах, прежде всего о государстве, правительстве и государственном строе, является то, что каждый ощущает в своем сердце, душе и вдохновении. Чего только не преподносили, в особенности юношеству, по этим вопросам! И юношество слушало. «Возлюбленному своему он ниспосылает во сне»[8] – этот стих применяют к науке, и тем самым каждый спящий стал причислять себя к возлюбленным Божиим. Разумеется, соответствующее он и получал во сне понятий. Глава этого поверхностного мышления, именующего себя философствованием, господин Фриз*[9] не постеснялся в речи, произнесенной им на получившем печальную известность публичном торжестве[10], дать следующее представление о государстве и государственном устройстве: «У народа, у которого господствовал бы подлинный дух общности,

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 48

в каждое общественное дело привходила бы жизнь снизу, из народа; каждой отдельной отрасли народного образования и служения народу посвящали бы себя живые общественные союзы, неразрывно объединенные священными узами дружбы», и т. п. Таков основной смысл поверхностности; вместо того чтобы полагать в основание науки развитие мысли и понятия, она основывает ее на непосредственном восприятии и случайном воображении; вместе с тем она растворяет богатую расчлененность нравственного в себе, которая и есть государство, – архитектонику ее разумности, порождающую посредством определенного различения сфер публичной жизни и их правомерности, посредством строгой соразмерности, приданной каждой колонне, арке и контрфорсу, силу целого из гармонии его членов, – растворяет это завершенное здание в смеси побуждений «сердца, дружбы и вдохновения». Подобно тому, по Эпикуру[11], как мир вообще, так и, согласно этим представлениям, нравственный мир должен быть отдан – хотя этого, конечно, не происходит – во власть субъективной случайности мнения и произвола. Этим простым домашним средством, сводящимся к тому, чтобы основывать на чувстве то, что представляет собой работу разума и его понимания, – работу, совершавшуюся в течение многих тысячелетий, мы, правда, освобождаемся от всех усилий разумного понимания и познания, руководимого спекулятивным понятием. У Гёте – это достаточный авторитет; Мефистофель говорит об этом примерно следующее, я цитировал это также в другой связи:

Лишь презирай свой ум, да знанья светлый луч

Все высшее, чем человек могуч,

Тебя освоит дух лукавый, –

Тогда ты мой без дальних слов![12]

Легко себе представить, что подобное воззрение принимает также образ благочестия, ибо в чем только это поверхностное мышление не искало опоры! Его сторонники полагали, что с помощью благочестия и Библии они обрели высшее право относиться с презрением к нравственному порядку и объективности законов. Ибо и благочестие также превращает развернутую в мире в органическое царство истину в более простое созерцание чувства, однако в той мере, в какой благочестие истинно, оно отказывается от формы чувства, как только выходит за пределы внутреннего переживания и вступает в полосу яркого света дня, развернутого и открытого богатства идеи; оно приносит

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 49

из своего внутреннего служения Богу почитание в себе и для себя сущей истины, возвышающейся над субъективной формой чувства, и почитание законов.

Можно при этом отметить особую форму нечистой совести, проявляющуюся в том виде красноречия, которым кичится эта поверхностность; причем прежде всего она сказывается в том, что там, где в ней более всего отсутствует дух, она больше всего говорит о духе; там, где она наиболее мертвенна и суха, она чаще всего употребляет слова жизнь и ввести в жизнь, где она проявляет величайшее, свойственное пустому высокомерию себялюбие, она чаще всего говорит о народе. Но особо ее отличает ненависть к закону. В том, что право и нравственность и подлинный мир права и нравственного постигают себя посредством мысли, посредством мысли сообщают себе форму разумности, а именно всеобщность и определенность, в этом, в законе, это чувство, оставляющее за собой право на произвол, эта совесть, перемещающая правое в область субъективного убеждения, с полным основанием видят наиболее враждебное себе. Форма правого как обязанности и закона воспринимается этим чувством как мертвая, холодная буква, как оковы, ибо оно не познает в нем самого себя, не познает себя в нем свободным, поскольку закон есть разум предмета, и этот разум не дозволяет чувству согреваться собственной частной обособленностью. Поэтому закон, как мы заметили где-то в данной работе[13], – тот признак, по которому можно отличить ложных братьев и друзей так называемого народа.

Так как произвольное извращение присвоило себе название философии и в широкой публике сложилось представление, будто такого рода измышления и есть философия, то стало едва ли не бесчестным говорить философски о природе государства; и нельзя сетовать на то, что порядочные люди выражают нетерпение, как только услышат, что речь идет о философской науке, о государстве. Еще менее приходится удивляться тому, что правительства обратили наконец внимание на подобное философствование, ибо у нас философия вообще не является, подобно тому как это было у греков, частным искусством, а существует как официальное занятие, затрагивающее жизнь общества, и находит свое применение преимущественно или даже единственно на государственной службе. Если правительства выказали такое доверие своим посвятившим себя этой

Гегель Г. В. Ф. Философия права. – М.: Мысль, 1990. С. 50

специальности ученым, что всецело положились на них во всем том, что касается разработки и содержания философии, – хотя кое-где это было, пожалуй, не столько доверием, сколько равнодушием к самой науке, и кафедра ее была оставлена лишь в силу традиции (во Франции, насколько мне известно, кафедры метафизики были во всяком случае действительно упразднены), – то им в ряде случаев дурно отплатили за это доверие; там же, где можно скорее говорить о равнодушии, результат, исчезновение основательного познания, следует рассматривать как кару за подобное равнодушие. На первый взгляд может казаться, что поверхностность больше всего соответствует по крайней мере внешнему порядку и спокойствию, так как она не только не касается субстанции вещей, но даже не подозревает о ее существовании; следовательно, против нее, казалось бы, ничего нельзя иметь, по крайней мере в полицейском отношении, если отвлечься от того, что государство нуждается также в глубоком образовании и понимании и требует удовлетворения этой потребности от науки. Однако поверхностность в философии, поскольку она касается вопросов нравственности, права и долга вообще, приходит по логике вещей к тем принципам, которые и составляют поверхностность в этой сфере, к принципам софистов, так хорошо нам известным из сочинений Платона[14] , – к принципам, основывающим то, что есть право, на субъективных целях и мнениях, на субъективном чувстве и частном убеждении, к принципам, ведущим к уничтожению как внутренней нравственности, добропорядочности и совести, любви и права в отношениях между частными лицами, так и публичного порядка и государственных законов. Значение, которое такие явления должны обрести для правительств, нельзя устранить ссылкой на звание, опирающееся на оказанное доверие и авторитет должности, способное предъявить государству требование не препятствовать тому, что замутняет субстанциальный источник поступков, всеобщие принципы, не препятствовать даже проявляемому упорству, как будто так оно и должно быть. Кому Бог дает должность, тому он дает и ум, – гласит шутливая пословица, которую вряд ли кто-нибудь станет воспринимать всерьез в наше время.

Предыдущий | Оглавление | Следующий



[1] Первое (прижизненное) издание этой работы Гегеля на немецком языке было осуществлено в Берлине в октябре 1820 г. (на титуле – 1821 г.) с двойным наименованием: Naturrecht und Staatswissenschaft im Grundrisse. Grundlinien der Philosophie des Rechts (Основания естественного права и науки о государстве. Основы философии права). Традиция краткого наименования этой работы как «Философии права» представляется наиболее удачной.

Второе немецкое издание данного произведения после смерти Гегеля было осуществлено его учеником Эдуардом Гансом в 1833 г. (в той же редакции уже после смерти Ганса вышло третье немецкое издание «Философии права» в 1840 г.). В издании Ганса помимо собственно гегелевского текста первого издания было опубликовано еще около 200 прибавлений к отдельным параграфам, которые представляют собой фрагменты из гегелевских лекций по философии права в записи некоторых его студентов.

В XX в. на языке оригинала появляется ряд публикаций «Философии права» (в частности, публикация Г. Волланда в 1902 г., Г. Лассона в 1911 и 1921 гг., Г. Глокнера в 1928 и 1952 гг. и Гоффмайстера в 1955 г., Б. Лакебринка в 1970 г. и др.), которые по своей источниковой основе мало чем отличаются от первого (прижизненного) или второго (гансовского) изданий этой работы.

В 70 – 80-е годы на немецком языке было опубликовано большое количество новых источников по «Философии права», которые включали собственноручные заметки Гегеля по поводу тех или иных положений его уже опубликованной работы, а также ранее неизвестные студенческие записи гегелевских лекций по философии права и т. д.: Hegel. Vorlesungen fiber Rechtsphilosophie 1818 – 1831. Ed. К. Н. Ilting. Bd 1-4. Stuttgart, 1973 – 1974; Hegel. Die Philosophie des Rechts. Die Mitschriften Wannenmann (Heidelberg 1817/18) und Homeyer (Berlin 1818/19). Hrsg. von К. Н. Ilting. Stuttgart, 1983; Hegel. Philosophie des Rechts. Die Vorlesung von 1819/20 in einer Nachschrift. Hrsg. von D. Henrich. Frankfurt am Main, 1983; Hegel. Vorlesungen uber Naturrecht und Staatswissenschaft. Heidelberg 1817/18, mit Nachtragen der Vorlesung 1818/19. Nachgeschrieben von P. Wannenmann. Hrsg. von O. Poggeler. Hamburg, 1983.

Первое русское издание «Философии права» (М.; Л., 1934) было переводом второго (гансовского) издания 1833 г., осуществленным Б. Столпнером. Этот перевод и взят для настоящего издания, он сверен и уточнен М. И. Левиной по книге: Hegel G. W. F. Grundlinien der Philosophie des Rechts oder Naturrecht und Staatswissenschaft im Crundrisse. Nach der Ausgabe von Eduard Gans herausgegeben und mit einem Anhang versehen von Hermann Klenner. Berlin, 1981. S. 389 – 560; отредактирован В. С. Нерсесянцем. Новые материалы, которые даются в этом издании в разделе «Приложение (новые источники по «Философии права»)», переводятся на русский язык впервые М. И. Левиной по указанному выше изданию.

[2] Речь идет о лекциях по философии права, которые наряду с лекциями по другим предметам Гегель читал в качестве профессора Берлинского университета. Уже в 1817/18 учебном году Гегель, будучи профессором Гейдельбергского университета, вел курс лекций по философии права под названием «Естественное право и наука о государстве». В Берлинском университете курс этих лекций именовался по-разному. «Естественное право и наука о государстве», или «Естественное и государственное право, или Философия права», Гегель читал пять раз в неделю по одному часу во время зимнего полугодия в 1818/19, 1819/20, 1821/22, 1822/23, 1824/25 учебные годы. Из объявленных на 1831/32 учебный год лекций по философии права Гегель успел прочитать лишь две – 10 и 11 ноября 1831 г.; 14 ноября он умер. Во время летних семестров 1822, 1823, 1824, 1827 и 1828 гг. лекции по философии права в Берлинском университете читал ученик Гегеля Л. Д. Хеннинг, использовавший для этих целей гегелевскую «Философию права». – 44.

[3] «Философия духа», представляющая собой третью часть работы Гегеля «Энциклопедия философских наук» (I издание было в 1817 г., II издание – в 1827 г., III издание – в 1830 г.), содержит в себе в сжатом виде основные положения гегелевской концепции философии права и государства. Так, во втором разделе «Философии духа», посвященном тематике объективного духа (§ 483 – 552), рассматриваются следующие проблемы: право (собственность, договор, право против нарушения права); моральность (умысел, намерение и благо, добро и зло); нравственность (семья, гражданское общество, государство) (см.: Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3: Философия духа. М., 1977. С. 326-381).-44.

[4] Различные части «Науки логики» были опубликованы Гегелем в 1812 – 1816 гг. Спекулятивное знание, согласно Гегелю, – это знание диалектическое. В «Науке логики» он, в частности, отмечает: «В этом диалектическом, как мы его берем здесь, и, следовательно, в постижении противоположностей в их единстве, или, иначе говоря, в постижении положительного в отрицательном, состоит спекулятивное» (Гегель Г. В. Ф. Наука логики. Т. 1. М., 1970. С. 110).- 45.

[5] Философия права как составная часть всей системы гегелевской философии не имеет своего особого метода, который отражал бы специфику исследуемого объекта – объективного духа. Она, как и другие части его философии, разработана с позиций гегелевского диалектического метода, обоснование которого в качестве абсолютного метода научного познания дано в «Науке логики». Там Гегель, характеризуя диалектику духовного движения, отмечает, что это – «имманентное развитие понятия», «абсолютный метод познания и вместе с тем имманентная душа самого содержания» (там же, с. 79). – 45.

[6] Следствием реализации этой принципиальной установки Гегеля явилась логизация содержания его «Философии права». В данной связи К. Маркс критически отмечал: «В центре интереса стоит здесь не философия права, а логика» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 236). – 45.

[7] Лук. 16, 29.- 45.

[8] Пс. 126, 2.-48.

* Поверхностность его науки я показал в другом месте. См.: Wissen»-schaft der Logik (Nurnberg, III 12 Eml. S. XVH »).

[9] Работа немецкого философа Якоба Фридриха Фриза (1773 – 1843) «Система логики» увидела свет в 1811 г. в Гейдельберге. Первое издание «Науки логики» (Нюрнберг, 1812) Гегеля содержало примечание со следующей характеристикой книги Фриза: «Одно только что появившееся исследование этой науки – «Система логики» Фриза – возвращается к антропологическим основам. Поверхностность представления или мнения самого по себе, составляющего исходный пункт этой «Системы», а также ее обоснования, избавляет меня от труда уделять какое-либо внимание этому незначительному произведению». В последующих изданиях «Науки логики» это примечание отсутствует (Гегель Г. В. Ф. Наука логики. Т. 1. С. 106 и прим. 18 на с. 487). Отношения между Гегелем и Фризом на протяжении многих лет были неприязненные, а затем и открыто враждебные. Гегель считал Фриза поверхностным и незначительным кантианцем и возмущался тем, что «такой неглубокий человек, как он, достиг именем философии такого почета в этом мире и что ему позволительно задавать тон, как если бы его писанина имела хоть какое-нибудь значение?!» (Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет. Т. 2. М., 1971. С. 325). Скрытая или открытая полемика против Фриза содержится во многих работах Гегеля, особенно острый характер она носит в данном «Предисловии к «Философии права», по поводу которого Гегель в письме к К. Даубу (от 9 мая 1821 г.) писал: «Впрочем, предисловием моим и соответствующими высказываниями я хотел, как Вы, верно, заметили, попасть не в бровь, а в глаз этой пустопорожней и заносчивой секте – теленку в глаз, как говорят швабы. Они привыкли, что за ними всегда последнее слово, и отчасти были весьма поражены, что с научной стороны на них махнули рукой и даже смеют публично выступать против них» (там же, с. 398). – 48.

[10] Имеется в виду речь Я. Ф. Фриза на Вартбургской встрече (18 – 19 октября 1817 г.) патриотически и националистически настроенных немецких студентов. За эту речь Фриз был отстранен от преподавательской деятельности. – 48.

[11] В этом месте проявляется характерное для гегелевской философской позиции отрицательное отношение к атомистической теории древнегреческого философа Эпикура (341 – 270 до н. э.). – 49.

[12] Гегель здесь, как и в «Феноменологии духа» (см.: Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа // Соч. Т. IV: Система наук. Ч. I. M., 1959. С. 193), цитируя по памяти, дает вольную перефразировку слов Мефистофеля из «Фауста» Гёте (строки 1851 – 1852 и 1866 – 1867 из первой части трагедии). – 49.

[13]§ 258.

[14] Сведения о взглядах древнегреческих софистов и их критика содержатся во многих произведениях Платона, в том числе таких, как «Гиппий Больший», «Протагор», «Горгий», «Менон», «Софист», «Государство». – 51.










Главная| Контакты | Заказать | Рефераты
 
Каталог Boom.by rating all.by

Карта сайта | Карта сайта ч.2 | KURSACH.COM © 2004 - 2011.